Честная Софочка развесила объявления и указала все свои телефоны.
Кот часто уходил на весь день, но к вечеру всегда возвращался, прыгал на плечо и ел только с руки. Софа назвала его Денди, Дэн — и новичок — вот умница — откликался. Когда Софочка писала свои погребальные стишки, обычно устроившись с ногами в кресле, Дэн, сидя на плече, внимательно как бы читал строчки, иногда пытаясь поймать буквы лапкой.
Тишину одного из счастливых вечеров нарушил телефонный звонок. Телефон в Софочкиной квартире звонил редко, и сердце ее сильно забилось.
— Здравствуйте, — сказал хорошо прокуренный женский бас. — Вы давали объявление о черном коте? В белой масочке? Как он к вам попал?
Как будто это было важно.
— Я не собиралась его брать, — прошептала Софочка, — но он…
— Подождите, — усмехнулась женщина. — Я сама скажу. Он прыгнул вам на плечо? Да не плачьте же, вот ей-богу! Когда-то он так же выбрал меня. А теперь вас. Пусть остается. Всего вам хорошего. Да, его зовут Моня. Вернее, это я так его назвала.
Софочка бережно сняла Денди-Моню с плеча и зарылась лицом в белую манишку.
— Мой, мой, — шептала она и целовала чудесную маленькую голову. — Радость моя, рыба моя любимая!
Взгляд ее упал на большой портрет Капитана в том же самом кресле, и Софа, покраснев, повернула его лицом к стене. Словно жена, устыдившись фотографии мужа над кроватью, в которой она бесчинствовала с любовником.
По дороге на работу Софа встретила Валентину. Та гордо шагала под руку с мужем, очень похожим на нее: приземистым, толстым и лысым. Муж тащил большой пакет, из которого торчали рыбьи хвосты. Неожиданно Валентина притормозила:
— Ты что ль, поэтесса? Не узнала! Чего такая зеленая? Все кошаков отпеваешь? Вот, Боренька, это Софа, я тебе рассказывала.
Боренька хмуро кивнул:
— Это что выперла тебя?
— Да, херовато выглядишь. Ну все, времени ни минуты. Веришь, Софа, вздохнуть не успеваю! Так что спасибо тебе, живу теперь, как человек!
Последним кремировали уродливого французского бульдога Бормана. Софа без выражения отбубнила корявый стишок и побежала домой, трепеща от ожидания, чтобы Дэн прыгнул на плечо и, словно громоотвод, освободил ее от статического электричества противной гнилой досады, которая начала накапливаться в ней с утра, со встречи с Валентиной и ее пнем Боренькой. Но в этот вечер Денди не пришел. Не вернулся и на следующий. Софа бегала по пляжу, звала, до темноты кричала, обыскивая окрестные дворы и размазывая по лицу слезы.
Растрепанная, с опухшими глазами подходила она к дому. Старушка на лавочке, похожая птицу с белым хохолком, сказала:
— Софочка, а я котика видела, вроде как твоего.
— Где?! — закричала бедная Софа.
— Черенький такой, с пятном на мордушке? Так мужик в фуфайке с буквочками и в кепке, что ли, шел вот туточки, по дорожке. А котик у его вот здеся сидел, — и старушка похлопала себя по ватному плечу, поднятому выше уха.
Больше Софочка Дэна не искала. А потом владелец фирмы «Аркадия» позвал ее замуж, и она не возражала. Тем более что у него было три кошки, причем две — голые, донские сфинксы, на ощупь совсем как маленькие детки.
Сердце холма
Наверху марокканцы опять двигали мебель.
Буба едва перевалила пенсионную границу по гуманным российским меркам, но тут, в царстве жестоковыйных единоборств с судьбой, где люди уходят на пенсию под семьдесят и доживают до ста в райских садах Альцгеймера, ей пока ничего не светило. Да и муж, о котором один проницательный человек сказал: «Каменецкий ползет по пустыне, умирая от жажды, ему протягивают стакан воды, он отказывается и ползет дальше», — означенный муж решительно отверг все преференции.
— Что мы сделали для этой прекрасной страны?! — кричал Каменецкий.
— Ничего не сделали… — устало соглашалась Буба. — Но…
— Что но? — кричал он. — Ну, что еще?!
— Просто я считаю… — Буба, закипая, швыряла в мойку эмалированную миску.
— Ну-ну, интересно?
— Еврейское государство зачем-то помогает новым гражданам — и глупо от этого отказываться.
Каменецкий переходил на издевательское шипение:
— И во сколько ты оцениваешь свои принципы?
— Да какие еще в жопу принципы! Мы налоги платим, в конце концов!
Тридцать с копейками лет Буба и Каменецкий орали друг на друга с утра до ночи. Такая плата за счастливый брак. Налог с любви.
Мебель, возимая наверху по каменному полу, гремела, как электричка.
— Да сходи ты к ним, е-мое! — взревела Буба, простирая руку к потолку. — Я с ума сойду!
— Что ж я им скажу? — резонно возразил Каменецкий, знавший на иврите четыре слова, одно, вернее два из которых — «тахана мерказит» (центральная автостанция) — не слишком подходили к случаю.
— Хорошо! — крикнула Буба. — Сама пойду!
Дверь открыла толстая марокканская еврейка, как две капли воды похожая на Фаню Исааковну (то есть на изумленную сову), соседку по московской квартире, где Бубенцовы жили после войны и в результате чего родили Нину. Замотанная черным платком голова доходила Бубе до груди. На лестницу вырвалась тугая волна запахов — перегоревшего масла, жареного лука, рыбы, уксуса и стирального порошка.
— Шалом, — Буба тяжело, судорожно закашлялась.
Марокканская Фаня Исааковна, свесив клюв к плечу, молчала и смотрела искоса, по-птичьи.
— Э-э… Слиха… Бэвакаша… — лингвистический ресурс стремительно иссякал.
Фаня что-то проухала и затрясла растопыренными крыльями перед Бубиным лицом. Буба заглянула поверх совиной головы в прихожую, там очень кстати помещался высокий табурет. Она указала на него, потом на Фаню и подвигала руками, как дети изображают паровозик, и добавила для убедительности: «тр-трррр». Ткнула себя в грудь, закатила глаза и зажала ладонями уши.
На лестнице зажегся свет, зашаркали шаги. Это Шломи, симпатичный харьковчанин из алии 91-го года, груженый кубическими связками мацы, возвращался из кошерного магазина. Назревал Песах.
— Эрев тов! Ниночка! Как дела? Ма нишма, геверет Мирьям?
Через минуту на лестнице собралась небольшая, но крайне пассионарная толпа, задорные ашкеназы объясняли угрюмым сефардам, что двигать мебель на голове у людей целыми днями не годится.
Буба, в сущности, чужая на этом межэтническом празднике жизни, ушла незамеченной.
Район, где купили квартиру, носил поэтическое имя Лэв Гиват — Сердце Холма. Сам же чудесный городок, он же и собственно холм, являлся в полном смысле слова жопой мира. Но здесь, на так называемом севере, в так называемых горах с ноября по май буйно цветут бугенвиллеи, миндаль, глициния и, едрён-батон, джакаранда мимозолистая, усыпанная гроздьями сиреневых соцветий; зимой и весной склоны холма покрывают последовательно белые крокусы, алые анемоны, голубые колокольчики в половину человеческого роста и розовые мальвы; трава выгорает только к июню, и море в принципе досягаемо.
Для Каменецкого, впрочем, все это роли особой не играло — по большому счету, место жительства ему до фонаря. Плевать он хотел. Ноутбук на коленях, придурковатый, как все аристократы, королевский пудель Плохиш под боком и Буба у плиты — этим исчерпывалась космогония Льва Даниловича Каменецкого по прозвищу Данила. И в этом смысле Сокольники мало чем отличались от Манхэттена, деревни Буяны в Тверской губернии или Сердца указанного Холма на Святой земле. И вот зачем конкретно ему за те же деньги понадобилось на старости лет переться в Израиль — как следует не понимал даже он сам.
За сценарии для сериалов платили хорошо, но редко. Денег бывало то сразу очень много, то их не было совсем. Буба в два приема родила троих детей и радостно покончила с регулярной службой раз и навсегда. Жили и жили. Не хуже людей. Квартира, дача. А как умненькие близняшки разлетелись по разные стороны Атлантики вслед за старшим и очень, ооочень умным братом, — Каменецкий словно с цепи сорвался. Мужчина в целом для своего возраста здоровый и атлетический, он вдруг принялся твердить: израильская, мол, медицина! — и твердил, и твердил, как мантру. Мантра не то, чтобы убеждала, но поверхностно как бы что-то объясняла. Типа — не дай бог, если.