А жилье в жопе мира дешево. Втрое дешевле, чем в каком-нибудь Тель-Авиве. А то и впятеро. Что и решило дело.
И вот как буквально по заказу — не успели приехать, повалились хвори на всех сразу.
Первым стал на глазах плешиветь Плохиш. Шерсть вылезала у него клоками, лысины шелушились, бедняга скребся, как безумный, расчесы текли отвратительной сукровицей. Единственный на городок ветеринар-араб знаками дал понять, что пес перегрелся на солнце, вручил за сто шекелей вонючую мазь и таблетку от глистов в порядке бонуса. К счастью, Святая земля оказалась обетованной страной советов, причем бесплатных. У соседа, милейшего Шломи, в Хайфе живет родственница, чью бульдожку пользует щикарный, слушай меня, щикарный доктор, он имеет там практис, я отвезу — Шломи помнит, как люди его тоже выручали, когда он был вроде вас дурак дураком в 91-м году.
Доктор оказался, и правда, молодцом, сделал все по высшей фишке — с анализом на месте, новейшими препаратами и стосвечовой фарфоровой улыбкой, выписал такой же ослепительный счет и долго тряс Каменецкому руку (а Бубе ее даже поцеловал): бесэдэр, порядок, очень хорошо!
Только поправили пуделя — засбоил Данила. Зачастил, грубо говоря, по-маленькому. Ну, дело немолодое. Почти что дьявольское, можно сказать, число 66, простата не дремлет. «Вот видишь», — провозглашал с тайным торжеством, в третий раз за ночь возвращаясь из сортира. «Накаркал!» — орала Буба.
Израильская медицина там вколола, здесь ввела, тут прокапала, отсыпала полной мерой таблеток, и обошлось без операции. Что, Бубочка, съела? И приходилось признать — что бесэдэр, то бесэдэр…
С Бубой, не считая привычной астмы (если только можно привыкнуть к дыханию почти, грубо говоря, Чейна — Стокса — собственно, к его, дыхания, отсутствию) — ничего ярко выраженного не случилось. Она просто с тревожным интересом следила, как к ним обоим подкрадывается (с незаметностью известного русского персонажа) старость. Старинное (1974–1982) медицинское образование плюс прекрасный и яростный опыт санитарки, потом процедурной сестры, потом участкового врача (1982–1989) позволяли ей улавливать и правильно трактовать, казалось бы, мелкие, но довольно лавинообразные изменения в бытии двух тел и душ, которые она, Нина Сергеевна Бубенцова, ощущала, безусловно, как одно. Ей довелось прочитать однажды об австралийском звере вомбате. Не слишком защищенные по отдельности, маленькие сумчатые медведики эти непобедимы и неуязвимы в паре. Вот и мы так с Данилой, думала она. Не дай бог, помру — он же не выживет, мудилка. А я? И думать нечего.
Мозжило стопы и пальцы рук. Ну, про спину говорить нечего. Колени. «Ты где?» — кричала она мужу. «В ванной!» — «Что значит “не знаю”?» Буба понимала, что это значит. Холестериновые бляшки давят на слуховой нерв. Но бляшки — бляшками, а на горизонте — два глухих как пень старика и веселый вопрос лечащего врача: «Что, бабка, ссышься?». Здесь, конечно, хамить не будут, даже в больницу, скорей всего, не положат, приставят вежливую государственную сиделку-метапелит, будут мыть-стричь, кормить с ложки и водить гулять с ходунками. Испепеляющая перспектива. Ради этого стоило остаток осмысленных лет жить хоть в жопе, хоть где.
Самое страшное — медленно, но верно отказывали, по выражению Эркюля Пуаро, «серые клеточки». Первыми стали уходить из памяти имена и люди. Приветливо поговорив с человеком и даже расцеловавшись с ним, Буба с Каменецким недоуменно спрашивали друг друга: «Кто это?». Конечно, исчезали невесть куда засунутые очки, ключи, деньги, документы, мобильные телефоны — да и сами названия этих вещей всплывали на поверхность не сразу. Где мой… этот… о господи… ну как его… Ты не знаешь, зачем я пришла? Не помнишь, кормил я сегодня Плошу? Слушай, как это, черт возьми, называется — когда кажется, что точно так уже было?
Как раз, между прочим, с дежавю-то было все в порядке. Фантомные воспоминания посещали обоих, причем часто одни и те же (как снились им порой одинаковые сны) — что сбивало с толку и заставляло думать, будто сюжет дежавю состоялся на самом деле. И будто бы они уже вот именно так, друг против друга, как говорится, визави, — уже сидели когда-то на такой же (этой?) сумрачной маленькой кухне с лимонным деревом за окном, что характерно — без занавески, и пили красное вино из синих с тонким золотым узором бокалов. Закусывая покупными пельменями. Чего, конечно, быть не могло ни при какой погоде, хотя бы потому, что эти запредельной и невыносимой красоты бокалы Буба купила в прошлый вторник в старом Акко на блошином рынке по двенадцать шекелей штука. Четыре бокала плюс подарок — рюмка из той же серии, одна. Купила по двенадцать, а Левке сказала, что по восемь. А то бы он душу из нее вынул, что с бабками и так абдуцен, а она мало что в Акко рванула за 26 шекелей на маршрутке в два конца и тусовалась там целый день, пока он с Плошей тут с ног сбивался, мало этого. Так еще и бокалы приперла, не поленилась — говоря по правде, совершенно в хозяйстве ненужные и лишние.
Чего не было, короче, — помнилось. Хуже, что напрочь истаивало то, что было фактически. Наяву. Причем как давно, так и совсем недавно. Вчера. И даже — пару часов назад. Будто на засвеченной пленке. Даже еще радикальней — вот как все равно взяли ножницы и вырезали кадр. Насмерть, до развода (хотя и без особого повода) разругавшись с Каменецким, Буба возвращается себе из магазина как ни в чем ни бывало, привет-привет. Не просто забыла о скандале, но и не поверила Даниле, когда напомнил.
Ишь, притихли марокканцы-то, затаились.
— Ну что, Данил, выйдешь с Плошей?
Молчание.
— Данила!
— А?
— Погуляй, говорю, с собакой-то.
— Буба, ну твою мать! Не видишь, человек работает!
— Вот и отдохни. Растряси бока. Данила! Я к тебе обращаюсь?
Каменецкий поднимает от клавиатуры покрытое неопрятной щетиной верблюжье лицо и бессмысленно смотрит в стену перед собой. На стене — мутная любительская фотография. Новый, 1975-й год. Через полгода на фестивале покажут «Мы так любили друг друга», гениальную, как им казалось, кинуху, сразившую тогда их всех какой-то совершенно невозможной в совке (один Гладилин рискнул) буквально оргией сладостного духа компании — совсем, совсем не того, что позже назовут тусовкой…
Мало кто перешагнул за тридцатник. Кудлатый, носатый, зубастый Гарик, первый ебарь на Москве, лежит на ковре, придерживая рукой на груди ножки своего чудесного гнома Верочки (сожрана раком в 80-м, сразу после родов). Сам он — в окружении внуков на кислородном аппарате в пригороде Бостона, куда увез семилетнего сына.
Вася Щорс, красавец, фарцовщик, отсидел двушку, дождался своих времен, крутит бабки где-то на Коста-Рике.
Генеральская дочка Майка Рыжая, роковая-центровая, праздник, который у всех с собой. Проиграла пятикомнатную квартиру в первых казино, спилась, живет с дворником в Мытищах.
Люсик «Гарбо» в обтягивающем клетчатом комбинезоне и парике, на ч/б не видно, но Буба помнит, что парик был лиловый, а клетка оранжево-зеленая — нежный, смешливый, женственный, любитель кукол и исполнитель первых «перформансов». Задушен любовником.
Курчатовский экспериментатор Женька Шестопал — бородатый, как положено, прожженный романтик, турист, бард, хватанул, естественно, дозу в одном из номерных Челябинсков, а то ли Арзамасов. Через двенадцать лет сгнил дома — из больницы выписали как бесперспективного; жена Гуля переносила его для обмывания с кровати на стол на руках, весил 32 килограмма. Собственно Гуля-Дюймовочка, рост 179, каблук — 8, стрижка под машинку «девяточка», серьги до плеч. Глаза — смолоду страшные, древние, где-то у висков, бирюзовые, рот темно-пионовый (на фотке не видать). Марсианка. Закончив МИСИ, работала прорабом, разговаривала с тех пор исключительно матом с редкими вкраплениями слова «мамочка». В 90-х со старшими сыновьями-архитекторами замутила строительный кооператив, бухгалтером посадила соседского мальчика с мехмата, по слухам, в нее влюбленного. Хозяйка строительной империи.