Голый, будто керамический, блестящий череп, темные провалы щек и глаз — художник Авик Мгоян, всегда приезжал из Баку с двумя чемоданами коньяка и ящиком винограда. Там и зарезан. Буржуазный Боба «Чарли», владелец коллекции джазовых винилов и единственного на всех серого твидового костюма. Дослужился до культур-атташе в Мексике, перешел возле Сан-Диего границу и попросил политического убежища. Нашли, укололи, вывезли, обдолбали. Покаялся. После всех психушек задвинули баянистом в подмосковный клуб. Год назад найден на улице города Подольска с полной потерей памяти. В состоянии деменции помещен в подольскую богадельню.
И — королевишна, самая юниорка, вечерница 2-го «меда» Ниночка Бубенцова. Платье — пан-бархат черный, с декольте, как у итальянской артистки Стефании Сандрелли, сама шила, жемчуг искусственный, лаковые лодочки куплены с рук в парикмахерской «Красный мак» (угол Столешникова и Петровки, снесла в бук на Кузнецком собрание сочинений Мамина-Сибиряка). Говорили, похожа на Марину Влади. Она старалась — волосы носила длинные, под Колдунью (на работе забирала в хвост и под белый сестринский колпачок), лифчики исключила.
Данила как увидел ее — так и сказал себе: всё, чувак. Вот он, в куртке из кожзама. Чистый верблюд: длинные губы, глаза надменно полуприкрыты, голова с ранними залысинами откинута. Брюшко. Сутулость исключительная, практически горб. С Васькой Щорсом, например, не сравнить. Но Ниночка, чувиха в компании своя, ничейная, на поцелуи ответила неожиданно легко и охотно. И в ту же новогоднюю ночь стала его женой и одновременно невестой.
Буба подошла сзади, заглянула через плечо, прочитала:
«Ты гляди! Прямо в сердце. Как в тире. А вот еще (показывает рану, приподняв штанину убитого).
ГОРДЕЕВ (принюхивается, морщится). Не меньше недели, как думаешь, Айболит?
ВРАЧ. Да уж. Еще денька два, метров за сто бы разило… Спасибо, жары нет».
— О господи, Данила, какую гадость ты пишешь!
— Отвали! — Данила, как школьник, прикрыл крышку ноутбука.
— А вот зря ты со мной не советуешься. Активное гниение трупа на открытом воздухе начинается через четыре дня с выделением зловонных газов… Так что за неделю…
Данила внимательно посмотрел на жену.
— Ты, Буба, все-таки по-настоящему очаровательная женщина.
Перед сном, когда Данила уже прочно храпел, Буба прокралась в кабинет и проверила. Неделя сократилась до четырех дней…
Прокашляв часов до трех и с трудом уснув перед рассветом, Буба увидела странный сон, будто бы она сдает экзамен по вождению (никогда не было и не будет), а разметка на дороге — знаки препинания. И она не может вспомнить, что означает точка с запятой. Нина проснулась и заплакала с досады. Теперь, считай, до утра не спать. Она с неприязнью взглянула на мужа. Тот аж трясся в лунном свете от храпа. На лбу у него сидела бесстрашная муха. Как только взгляд жены, как ствол, уперся ему в переносицу, муха улетела, а Каменецкий открыл глаза и твердо сказал:
— Точка с запятой — это пиздец, но не окончательный.
— Данила, — всхлипнула Буба. — Я больше не могу. На нас уже мухи садятся. Я хочу в Москву. Хоть на недельку…
Каменецкий перекатил голову жены к себе на грудь.
— Буба, деточка, ну где ты будешь там жить? Квартира сдана, на даче еще холодно…
— Да хоть где… У Дюймовочки. У нее дом на Пречистинке, особняк…
— Вы не виделись двенадцать лет. Ты уверена, что…
— Уверена. И потом, заеду домой, проверю там все… Деньги возьму. А?
— Не знаю, Буба. Мне тоже мало радости смотреть, как тебя тут плющит. Почему только, не могу понять. Живем, как у Христа за пазухой…
Буба, навалившись на мужа, потянулась к тумбочке за сигаретой. Закурили.
— За пазухой? Да мы с тобой в худшие времена в Москве на еде не экономили. Только и слышу — нет денег, где деньги, денег нет!
— Слушай, если ты хочешь скандалить, то к твоему сведению, — Данила поднес к глазам часы, — сейчас четыре двенадцать.
— Типа портвейн? — Буба хихикнула.
— Коньяк.
— Если б ты не храпел, как бульдозер, я бы сейчас спала.
Этажом выше с жутким скрежетом опять поволокли куда-то шкаф.
Полежали, покурили. С минуту Бубу колотил тяжелый, до рвоты, приступ.
— Нинка, ну хрен ли ты куришь. Смотри, что с тобой творится.
— Со мной хуже творится. Мне не этого — другого воздуха не хватает.
Самой стало немного стыдно. Но тонкача Каменецкого неожиданно пробило.
— Ну… знаешь… Если уж такие вилы… Как говорит джипиэс — едьте. Давай… чего, в самом деле. Ну махнем еще полтыщонки — что я, не зарабатываю, в конце-то концов?
Буба приподнялась на локте, недоверчиво вгляделась — не издевается ли. Каменецкий, вытянув длинные губы трубочкой, пускал аккуратные кольца. Когда два, одно за другим, вплыли в третье и образовали тающие концентрические окружности, Данила самодовольно усмехнулся.
— Вот такой я человек.
С утра затарились в большом супермаркете — особенно квасным, или, проще говоря, хлебом, которого не купишь ни за какие деньги всю неделю Песаха. Попросить охранника вызвать такси было несложно: «Такси, бэвакаша», — и милая улыбка.
Пока Данила расплачивался, подгреб какой-то лысый в майке с отвисшими проймами:
— Живьешь или в гостьях?
(О ненавистное повсеместное ты.)
— Ну живу.
— А живьешь, говори по-человьечески! Монит, а не такси!
От кассы приближался Каменецкий с продуктовой телегой. Буба ослепительно улыбнулась.
— Слышь, чувак, а ты новую дорогу на хер знаешь?
Лысый открыл рот, задрал брови и растерянно почесал под мышкой.
— Вижу, что нет. Тогда иди по старой.
С билетом вкатились аккурат в акцию — три ближайших дня пасхальная 50-процентная скидка на «Эль Аль» по всем направлениям. Великодушный ответ евреев на ветхий Исход — летите, едьте, а хоть бы и ехайте и вы, гои, раз уж приспичило! Без вас веселее.
Оставалась проблема добраться до аэропорта: с вечера пятницы на три дня транспорт впадал в праздничный коллапс. Тут как раз позвали на пасхальный седер в хорошую тель-авивскую компанию — с ночевкой и можно с собакой. А из Назарета (вот именно) как раз туда, проездом через Лэв Гиват, направлялся один добрый человек и брался захватить Каменецкого, а для Бубы сделать крючок в Бен-Гурион.
Родная земля, как Гагарина, ждала Бубу в конце ковровой дорожки, приплясывая от нетерпения…
Дюймовочка не только самолично (в сопровождении двух громил) встретила Бубу в Домодедово. В конце марта в Москве стояли абсурдные морозы. Гуля сделала знак, и один из громил жестом фокусника выхватил откуда ни возьмись, встряхнул и на вытянутых руках подал Нине нереальной красоты, как бы подернутую пеплом, песцовую шубу в пол. Окутанная пепельным облаком Буба испытала новое, бесконечно женское чувство вседозволенности — просто потому, что — женщина… (Самой дорогой вещью в ее гардеробе за всю 56-летнюю жизнь были потрясающие очки-хамелеоны за 2000 шекелей, они же 500$, которые с боем выколотила из мужа в их скудной эмиграции.) Сапоги — графитовой кожи, на белой цигейке — держал другой громила, по сапогу в каждой, так же вытянутой руке, точно робот.
— Вот, блядь. Ни один мудак, нах, не скажет мне — такие, блядь, люди и без охраны. Да, мамочка?
— Господи… — из Бубиных глаз покатились слезы. — Помнишь… помнишь, что без каблука…
Того, что называют разрывом, с Дюймовочкой — единственной оставшейся в России и при этом не только выжившей, но и вырулившей — не было. Разнесла центробежная жизнь по разным орбитам, все как бы просто. Там — особняки, охранники, штат прислуги; здесь — двушка в Сокольниках да сруб c печкой в деревне Буяны. Там — ледяное вдовство, здесь — уют, гнездо, родной мужик в койке. Главное же — там, в бизнес-классе Гульнары Шестопал — неослабное напряжение огромного и опасного своей огромностью ДЕЛА. А здесь, в «экономке» Нины Бубенцовой — пестрая карусель домашней суеты, бабочка крылышками бяк-бяк.