И Нина как-то не решилась отказаться (да и смысл? так и так делать нечего), когда Костян предложил прокатиться по Москве.
— Вы же сколько не были?
Нина блаженно гнездилась в нежном облаке шубы, откинувшись на удобное сидение в теплом просторном салоне, пропитанном запахом богатства — хорошей кожи, трубочного табака, дорогого мужского парфюма.
— Твоя?
— А? — не понял Костя.
— Машина, говорю, твоя? Шикарная…
— Мамулька подкинула. На тридцатник.
— Ох. Тебе уже тридцать?
— Тридцать четыре. А вам? Нет, стойте, я сам. Мне значит, было двенадцать, когда отец… ну да. А вы были самая молоденькая…
Костя повернулся к ней всем корпусом, снял руки с руля и развел ладони на небольшое расстояние.
— Вот такая. Мы с Мишкой вас звали Колдунчик.
О, как она забыла! Колдунчик! Засмеялась.
— Короче, мы с Мишкой все удивлялись, что Колдунчик такой маленький, как девочка, а вышла замуж. А уж когда папа… (Буба, поджав губы, похлопала его по колену.) Вам уже было тогда нормально. Примерно, как мне сейчас… Выходит, вам сейчас — пятьдесят четыре-пять-шесть?
— На дорогу смотри, арифметик.
— Мы с Мишкой оба были в вас влюблены, ага. И вот когда вы нас так кинули и вышли замуж… это была такая, ну… знаете… детская травма. И на этом детство для меня кончилось.
— А у Мишки? — Буба усмехнулась, но, поглядев на грустный профиль слева от себя, даже немного Костю пожалела. Хотя прекрасно знала этот тип из разряда «все, что шевелится». Ошибалась, кстати, и довольно бездарным образом.
Пока ехали с Гулей из аэропорта, полусонная Буба не сосканировала изменений. А между тем, даже за эти три года, что марокканцы двигали мебель им с Данилой по мозгам, иные участки столицы сделались неузнаваемыми. Тверская от Охотного до Белорусской запузырилась зеркальными эркерами пятизвездочных отелей. Манекены, элегантные, как леди Ди, и стильные, как Евгений Евтушенко, — источали холодное презрение с витрин дизайнерских бутиков и сетевых магазинов, где давно уже никто и не говорил по-русски. Площадь Белорусского вокзала (Тверской заставы!) ощетинилась прозрачными конусами пентхаусов. Растяжки поперек улиц непристойно предлагали апартаменты: час — 800 рублей, ночь — 3000. Когда свернули с Лесной на Новослободскую, Буба, подобно андерсеновской сиротке, прямо рот разинула от жирной разнузданности тортов-высоток в фисташково-розовой гамме.
— Это что, жилые дома?
— Нехило, да? Вот поэтому я, Нин, ушел из бизнеса. Шесть лет меня учили, Мельников-пельменников, Щусев-фуюсев… Чтоб я, нежный цветик, вот это мыло клепал, прикинь?
Нина втайне усмехнулась неожиданному «ты», чего, похоже, сам Костя не заметил. А может — сделал вид. Так, мол, сорвалось.
Среди купеческой выпечки свадебного новья серо-бурой буханкой прочно и хмуро укоренился старый Бубин дом — когда-то самый крупный и мощный на районе, с конструктивистскими лоджиями, с барельефами технического звена тридцатых — грудастых мужчин и женщин, вооруженных циркулями, рейсшинами, но и отбойными молотками.
Нина не знала своих жильцов, все переговоры перед отъездом вел Данила — как осуществлял вообще все внешние связи. При щенячьем жизнелюбии и озорстве среди своих — Буба испытывала болезненный ступор, граничащий со слабоумием, попадая в чужие стены, в разного рода казенные присутствия — жилконторы, паспортные столы, собесы; в израильском посольстве при оформлении гражданства натурально хлопнулась в обморок. Ребенок с синдромом Дауна осилил бы процедуру сдачи квартиры с большим успехом, чем Нина Бубенцова, 56-летняя мать троих детей.
Она и сейчас ни за что на свете не пошла бы сюда одна. Да и, собственно, зачем? Деньги они переводят на счет. А вмешиваться в чужую жизнь, контролировать — совсем уж последнее дело. Но Костя так радостно откликнулся на просьбу заглянуть к жильцам за податью, что Буба совершенно перестала бояться и обрела уверенность — прямо как тогда, с шубой. Тем более, кстати, что и шуба являла собой известную поддержку.
Молодая женщина с огромным животом, под прямым углом выпирающим из ее худосочного тельца, подобно лоджии, сонно улыбнулась и слабым жестом пригласила войти. За ее ногу цеплялась маленькая и довольно сопливая девчонка. Еще один ребенок неясного пола сидел в манеже посреди большой комнаты, ничем не отграниченной от входной двери.
Из ванной вышел неправдоподобно длинный парень в спортивной фуфайке с засученными рукавами. С огромных рук капала мыльная пена.
— Я Нина… — поздоровалась Буба.
— Тань, это Нина, хозяйка, — перевел баскетболист. — Я тебе говорил…
— Ага, — зевнула Таня и ушла, шаркая и волоча принайтованную к ноге девочку.
— В положении… — дылда смущенно развел своими лопатами. — Родит на днях.
Ребенок в манеже неожиданно закричал без слез женским голосом на одной ноте: аааааааа!!!!
— Глохни, пузырь, — огрызнулся молодой папаша — впрочем, без злости. И протянул мокрую руку: — Виталик. — И добавил развязно: — В залу-то проходите. Только разуйтесь.
Нина почувствовала холодную испарину и слабость легкой дурноты — то ли от предложения разуться, то ли от тошнотворного слова «зала», подкрепленного видом этой самой «залы».
Из старого, дедушкиного еще дивана, обтянутого зеленым сафьяном с золотыми гвоздиками, которому за семьдесят лет переездов, войны, эвакуации, краткой отсидки ничего не сделалось, — пучками торчал конский волос, многочисленные прорехи открывали мощные старые немецкие пружины. Карниз висел на одном кронштейне, тяжелая шелковая штора сползла, сорванная с крючков тюлевая занавеска свисала, как рыболовная сеть. По стенам красовались гадкие эстампы с видами Риги и русских перелесков, цветные фотографии чужих детей, несколько тщательно и плоско написанных натюрмортов. И прочая дрянь.
— А вот тут, — Нина робко кивнула на большую блестящую чеканку с изображением какой-то закутанной кавказской женщины, понуро стоящей на одном колене, — тут вот висел Тышлер…
— Кто?
— Тышлер? — удивился Костя. — Подлинник?
— Ну, эскиз декорации… Александр Григорьевич с дедушкой дружил…
Виталик пожал плечами.
— Висела какая-то фигня, мне и ни к чему, куда-то сунули… У меня вон малая и то лучше нарисует.
— Слышь, чувак, — вмешался Костя, — это тебе не хухры-мухры. Если вещь пропала, придется платить. А тебе такие бабки не снились. Тышлер, прикинь!
Виталик обтер руки о штаны, вынул ноющего малыша из манежа.
— Ну и брали бы с собой, раз ценность… Я стеречь не нанимался. Да, пузырь?
Нина беспомощно оглянулась на Костю:
— Тридцать второй год, вывозить нельзя… Я ж не думала…
— Короче, чувак, — Костя пощекотал младенцу пятку, отчего тот перестал стонать и расплылся в улыбке. — Ты давай картинку-то найди. А то вон деток настрогал, а ума не нажил.
Отвращение к собственному дому затопило Нину. Все, все здесь было ей ножом по стеклу. Все эти дети, беременная тетеха Таня, домовитый Виталик, запахи непроветриваемого помещения, более тяжелые и чуждые, чем даже вонь марокканского жилья…
— Пойдем отсюда, — сказала просительно, по-сиротски заглянув снизу Косте в лицо.
— Подожди, как это пойдем?! — приосанился Костян. — Как тебя? Виталик? Даем тебе неделю. Или ты находишь и возвращаешь картинку, или, значит…
— Ну что «или»? — усмехнулся Виталик. — Вы налог платите со сдачи? Нет ведь, ага? И никто ничего. А мы ж можем сообщить, и соседи… Вас тут, кстати, — вы в курсе? — не больно-то обожают. Над нами, к вашему сведению, вообще скинхеды живут. Думаете, никто не знает, что вы в Израиловку свинтили?
Нина прижала руку ко рту и вылетела на лестницу. Хорошо, второй этаж: успела выскочить во двор, где в несколько залпов и бабахнула весь шикарный обед наружу.
Подоспевший Костя зачерпнул снега, чуть брезгливо принялся оттирать песца. Усмехнулся:
— Что, Нина Сергевна, рвет на родину?
— Вода есть в тачке?
— Найдем…
Прополоскав рот, Буба искоса глянула на сопровождающего.