— Как, не излечился от детской травмы?
Господи, коснулось края сознания, заполненного отвращением, да я с ним кокетничаю. Конечно, он старше Васьки, но на сколько? На каких-то семь-восемь лет. Может, и Вася, ооочень умный первенец, катается с какой-нибудь перезрелой миссис по своему Нью-Йорку и называет ее на ты… А если б мы уехали не в Израиль, а в Америку, как хотела я, и Вася, и Леночка с Настиком — нас бы так же здесь «не обожали»? Бубе почему-то казалось, что она создана для Америки. Проживая последние годы на Ближнем Востоке, своя среди чужих даже не догадывалась, что за эти пару лет ее безропотным соотечественникам так запудрили мозги, что всего-то полувековой давности так называемая холодная война кажется им из сегодняшнего дня какими-то безобидными мифами и легендами Древней Греции в пересказе Куна. Намереваясь в очередной раз войти в старую реку, она летела в Москву с дамой, чья визитная карточка предъявляла миру профессора искусствоведения. Два часа та долбила о каких-то американских эскадрах, которые она, профессор, совершенно не желает видеть у берегов России и, слава богу, теперь не увидит. Буба никак не могла понять, с какого перепугу американский флот будет грозить российским берегам, но на всякий случай с умным видом кивала.
— Костя, а как называют в России американцев?
— В смысле?
— Ну вот евреев некоторые называют жиды. Украинцев — хохлы…
— А! — Костя засмеялся. — Пиндосы. Некоторые их так называют.
— Пиндосы? Странное слово… Что, не любят?
— Да кто как. Лично мне Америка нравится. Я бы уехал, если б не Мишка. Не хочет, дурак, а мне без него скучно. А тебе в Израиловке не скучно? Одной-то?
Буба закурила.
— Во-первых, я не одна, и ты это знаешь.
— Ну да… этот… как его… Лева? До сих пор?
Буба сделала вид, что наглая интонация, да и сам вопрос ее никак не задели.
— А во-вторых, никогда не говори «Израиловка». Это пошло, неприлично. Так виталики говорят. А хорошим мальчикам стыдно. — Она выпустила струйку дыма в щеку водителя. — Жвачки нет?
Костя пришвартовался у большого серого дома на Масловке, с улыбкой глядя на сумрачно жующую Бубу:
— И эти люди учат нас не ковырять в носу…
Нина знала здешние дома. Еще сто лет назад, когда она была маленькой девочкой, их верхние этажи занимали художники, тот же, кстати, Тышлер, и дедушка иногда брал ее с собой. Тогда мастерские давали им бесплатно — в виде признания заслуг.
— И чего ты меня сюда привез?
— Да вот подумал, времени еще навалом, мать сегодня допоздна… Дружок у меня тут… типа концептуалку мастрячит…
Поднялись на последний этаж и еще по железной лесенке — к железной же решетке, закрывающей, видимо, дверь или, скорее, лаз на чердак. Решетка отперта, низкая дверь — вообще нараспашку, из помещения за ней доносились поющие голоса, хохот, звон посуды, невнятный гул гульбы.
Компания сильно отличалась от пречистенской «коммуны», явно косящей под психоделический рай Гоа, где Бубе с Данилой однажды довелось побывать, и Данила едва не лишился тогда еще сравнительно молодой жены: поездка была подарком ей на сорокалетие. Нинка, соскучившись с неотрывно сидящим в гостиничном интернете мужем, отправилась гулять, забрела в лагерь дружелюбно медитирующих буддистов, от души накурилась там с ними, впала в нирвану и решила остаться в одной из хижин навсегда. Данила нашел ее с полицией только наутро. Буба лежала в гамаке и тихо пела Окуджаву. Рядом на песке сидел немыслимо грязный европеоид, с совершенно бессмысленной, блаженной рожей отбивая ритм на маленьком африканском джембе. Большим и указательным пальцем левой руки Буба вяло держала косяк. Правая кисть тонула в свалявшейся шкуре на загривке аккомпаниатора.
Нет. Здесь, на чердаке собрался совсем другой люд. Чем-то застолье даже напоминало то, когдатошнее, когда все они так любили друг друга. Хотя бытовал тут, вероятно, скульптор — из этих, «актуальных», которых Буба не любила как, на ее вкус, шарлатанов. На полу, на верстаках вдоль стен, на полках, набитых по периметру высокого ангара, красовались так называемые «объекты» из самых разных материалов. Спирали, конические башни, опоясанные ступенями, огромные, похожие на ископаемые скелеты, конструкции, сваренные при ближайшем рассмотрении из всякой скобяной дребедени… Но в углу, увидела Нина и поразилась, — на плоском пьедестале, скорее диске, чем цилиндре, сидел, разбросав колени, — рваный, клепаный из страшных, оплавленных кусков металла, весь насквозь дырявый, как остов брошенного на свалке разбитого вдребезги автомобиля, с дико изогнутыми конечностями и общей уродливой, какой-то плавящейся анатомией, ненормально длинными пальцами, вогнутым, изжеванным, искореженным лицом и шеей, торчащей почти под прямым углом к косым плечам, — Дон Кихот.
Она стала искать взглядом скульптора, пытаясь угадать его в гудящей толпе. Сокрушительный красавец в шарфе, с вялыми ручонками? Нет, конечно. Тот, с гитарой, в рыхлом свитере и папироской в углу усатого рта, с прищуренными от дыма глазами, рассеянно и непрерывно теребящий струны? Вряд ли, слишком ухоженные ногти. Кудрявый, заросший до глаз бородой, почти белоглазый великан, в дымину пьяный, закидывающий в пасть, хохоча, стопку за стопкой? (А рядом белобрысая мартышка в брекетах глядит поверх очков с материнской любовью и умилением.) Вот. И пьет, как пьют художники, расслабляясь после адовой работы.
Показала глазами:
— Хозяин — этот Муромец? Нет?
Улыбнулся, взял растопыренными пальцами за макушку, заставил повернуть голову в противоположную сторону. «Вон, на лесенке».
Во главе стола на верхотуре деревянной стремянки сидел гном. Точнее, карлик. Детские ножки в цигейковых тапках опираются на ступеньку. До щиколоток свисают лопаты мощных, перевитых венами лап. Над куриной грудкой — прекрасный купол головы. Просторный лоб, высоко открытый, лысеющий череп. Легкие седые вихры — явные остатки прежней роскоши. Вплотную прижатые уши с длинными мочками — признаком ума. Ацетиленовые глаза, искристые, будто кристаллы морозного воздуха. Плоский нос и губы, крупные и матовые, как у лошади.
— Видала? Какой у меня Буонарроти… — шепнул ей в ухо Костя с нежностью, непонятно кому адресованной. — Пошли познакомлю.
Античный уродец, как бы символизирующий концепцию новейших агностиков о том, что эстетика Возрождения питалась отнюдь не скованной жесткими рамками гуманистической доктриной христианства, а культом свободной силы Эллады — мощью и свободой как физической, так и духовной, — осторожно пожал Нинину руку (утонувшую в глубоком ковше его длани, неожиданно легкой, точно груда сухих листьев) и обнажил в неотразимо простодушной улыбке крепкие (да, лошадиные) зубы.
— Неужели Нина? Обожаю это имя. Как хорошо, что вы пришли. Я — местный гений. Не путать с гением места. Паоло Рудаков-Умертвиев. Надо же! Нина! Надеюсь, вам известно, что ваша покровительница святая равноапостольная Нина была племянницей иерусалимского патриарха Ювеналия и крестила Грузию. В переводе с ассирийского Нина — царица. А с грузинского — как раз наоборот, ласковая. Где вы встречали ласковых цариц?
Нина смотрела на скульптора во все глаза, не видя, как трясется от беззвучного смеха Костя. А Паоло Рудаков-Умертвиев (такой же Умертвиев, понятное дело, как и Паоло, а впрочем, кто его знает) увлеченно гнал свою пургу:
— Имя ваше доброе, но, увы, не сильное. Внешне невозмутимое звучание и достойная простота отразились на его популярности. Кто сегодня назовет девочку Нина? Разве какая-нибудь кахетинская княжна, помнящая о корнях… Ваша зодиакальность — Водолей, планета — Уран, цвет… — Паоло поднял глаза к потолку и счастливо улыбнулся, — о, цвет ваш, имейте в виду, — лиловый, а также его составляющие — синий и красный. Не кумач, упаси бог. Алый. Краплак. Гранат. Охра еще. Вот как ваша фуфаечка. — Паоло погладил царицу по рукаву. — Кашемир? Славный колерок. Излучение вашего имени — 88 процентов. Вибрация 83 тыщи. Ваш камень — а я как гном знаю о камнях все…
— Похоже, не только о камнях, — засмеялась Нина, очнувшись.