— Гулять! — Ревекка Минц изобразила двумя пухлыми пальцами ходьбу. — Воздух и пешие прогулки ногами!
И Даша принялась гулять ногами. А когда настал месяц ноябрь (или, как еще говорят иногда, ноябрь месяц), пузо у Дарьи разрослось настолько, что и не скроешь. Потому что шла, как-никак, уже где-то 36-я, то есть, по человеческим меркам, одна из последних недель созревания в ее утробе, как в шишке, этого, так сказать, ореха.
И она поехала на автобусе в убогий пансионатик от художественного комбината, где трудилась в отделе промграфики (фантики, коробки).
В этом нищем заведении — не в комбинате, а в доме отдыха Брюханово — она как раз когда-то (собственно, именно в ноябре, то есть год назад) и познакомилась с Аркадием, невзрачного обаяния художником, как говорится, от слова худо. Стоял пронзительный ледяной предзимний вечер, даже не совсем еще вечер, а вот именно эти проклятые сумерки, когда многим, в том числе и Даше с ее подвижной психикой, хочется не столько гулять ногами, сколько болтать ими посреди комнаты вместо люстры. И, спасаясь от сумеречного одиночества, Даша откликнулась на приглашение Аркадия посидеть. У него в номере она выпила вина и невзначай заночевала. Три месяца они скучно и тупо повстречались, да и пошли каждый своей дорогой. Была без радости любовь, разлука будет без печали, как психологически точно поется в одной песне.
Тогда, выпивая с Аркадием дешевую кислятину «Алиготе», Даша совсем не понимала смысла слов «унылая пора, очей очарованье». Да и не задумывалась. Ну унылая и унылая. Тем более, ее личный сюжет начался и катился к развязке, и правда, на удивление уныло. И было даже непонятно, за каким, образно говоря, хреном ее потянуло на сносях (когда будущей матери необходимы положительные эмоции) в эти места — ровно ничего приятного с ними связано не было.
Юности свойственно питаться элементарными радостями. У кого из нас в пухлых семейных альбомах с обломанным уголком не хранится память о первой любви на пляже? Привет из небытия — например, из тех же Гагр, они же Хоста. Шум моря, вкус и запах соли, грубый шелк кожи, яркий свет, — волшебная проекция прошлого, пусть не твоего, но такого счастливого, а значит правильного и понятного.
У Даши тоже была такая мамина карточка, и о таком прошлом она мечтала. Мечтала о прошлом. Мечтала о воспоминаниях, которых у нее, как она полагала, не будет. Потому что — скоро двадцать, и пузо на носу, и жизнь, считай, кончена.
Но интуитивно, как кошка или собака, ищущие целебную травку, беременная девушка и будущая Икона стиля, почти без багажа: трусы, пижама, зубная щетка, шерстяные носки и сборник рассказов Валерия Попова «Жизнь удалась», — Дарья села в комбинатский автобус и отправилась, как потом станет понятно, в самое правильное место. Суммарно на два дня. С вечера пятницы по вечер воскресенья.
После завтрака (сладкая, что противоестественно, гречневая каша в лужице теплого молочка) Даша стащила из столовой ножик и гордой беременной поступью зашагала в лес.
Ах, как мудро, как верно вела ее интуиция! Зачем ножик, спросите вы? А как же — ведь Даша вступала в осенний лес, ясно и остро пахнувший грибами. И хотя нагибаться ей было уже трудно, она рассчитывала, что уж десяток-другой сыроежек-то она срежет. Отломала от сухой осины сук и брела без единой мысли, вороша своим посохом прелую листву, уже смешанную с землей. Листва умирала. Никаких грибов под ней не было и быть не могло, потому что ночами уже случались заморозки, и грибницы временно померзли. Но это-то и прекрасно, это-то и есть самое интересное.
Прозрачный лес в канун зимы, когда снега еще нет, но нет и грибов, как бы освобождает душу ненароком попавшего туда человека от земной оболочки, что особенно благотворно сказывается на беременных. В эту пору лес — без птиц, без белок, без бабочек, без других людей — самоцелен. Нить паутины, переброшенная с еловой лапы на куст рябины, незаметно прилипает к голове, как седой волос. Молчаливый, влажно-холодный лес источает запахи и пеленает тебя в них, как в паутину. Ты идешь, или, скорее, плывешь… Или нет — летишь. Невысоко и неторопливо летишь и спишь наяву. Спишь без сновидений, которые есть воспоминания, о которых ты еще вчера мечтала. А теперь — нет. Нет цели, нет мечты, только тонкая, как паутина, тревога в подсознании, так называемые биологические часы, внутренний будильник, который заставляет тебя просыпаться за минуту до реального звонка. Память о времени еще есть. Но воспоминания о любви, смертях и вообще событиях не отвлекают.
Таково свойство монохрома. Глубина ощущений бездумного свободного пловца без нарратива приключений или соревнований.
Даша отломила ветку рябины с оранжевыми ягодами и прожевала одну. Холодная, свежая горечь растеклась по языку, и эта точка вкуса прервала на сегодня счастливый полет.
Ибо, опустив задранную к серому (исчерканному сепией) небу голову, Даша увидела сидящее на тропинке существо, забредшее совсем из другого сюжета. Склонив набок немного еврейскую голову с лохматыми ушами, на нее с легким беспокойством смотрел щенок длинношерстной таксы. Его (или ее, это было пока неясно) горячее тельце умещалось в двух ладонях. Существо отливало, разумеется, чермным и пахло, разумеется, щенком. Что, как известно, является лучшим, аппетитнейшим и самым многообещающим из осенних запахов. Ну, конечно, надо следить за зубами.
Сомнений в том, что Циля явилась подарком осеннего неба, конечно, не было. Если открыться навстречу воздушным потокам ноября и вслушаться в диктовку его запахов, — еще и не такое случается.
Почему Циля? А как еще-то? Такса — она обязательно или Циля, или Фаня. А если она — кобель… Хм… Это нам в голову как-то не приходило. Даша придирчиво рассмотрела дар небес со всех сторон и, вообразите, между задних лап обнаружила вполне отчетливые яички размером с кедровый орех каждое. И срочно перекрестила Цилю в Ноя. Потому что — ноябрь же месяц, о чем, собственно, и речь.
Маленький праведник потянулся к Даше и старательно облизал ей лицо.
Даша, хоть и молода была, прекрасно понимала, что некоторые вещи, да практически все, можно делать, только нарушая правила и даже законы. Потому что если по закону, то папаша должен был платить ее маме алименты аж до прошлого года включительно, когда Даше в октябре исполнилось восемнадцать. Он же не платил их никогда, и мама относилась к этому совершенно равнодушно, будто и не знала, что существует вообще такая стратегия и тактика человеческих отношений. Кстати, к ее беременности мама тоже не проявила особого интереса. Если честно, мама Даши Лариса Григорьевна состояла на учете в психдиспансере по случаю вялотекущей шизофрении и конкретно сейчас лежала в стационаре с осенним обострением. Районный врач Ревекка Захаровна в ответ на предостережения коллег относительно наследования психического заболевания по женской линии объявила, что все это ерунда на постном масле и гуляй девочка ногами. Фатализм.
Конечно, никто бы сроду не разрешил в пансионате, даже таком говененьком, никаких собак. Объяснения про дар небес тут явно не канали. В номере даже туалета не было. И Даша по-тихому, под курткой пронесла Ноя в корпус. Пристроила мальца на запасном байковом одеяльце, хранившемся в шкафу и внесенном в список казенного имущества, обязательно висящий в рамочке на стене любого советского общежития, — и побежала в столовку. Там (вернув нож) незаметно взяла тарелку с котлетой и какой-то неприятной кучкой, изображающей гарнир, и стакан с кефиром, прикрыла этот пир духа шарфом и прокралась в номер. Ной сладко спал, зарывшись в Дашину сумку, подальше от мокрого одеяльца. Впрочем, лучшей участи эта рвань и не заслуживала.
Ной комично, как все дети, зевнул, поужинал кефиром из пепельницы, понюхал котлету, взглянул на Дашу с укором и снова заснул, уткнувшись ей в шею. И так они, счастливые, проспали до утра. Причем под утро Даше приснилось, что она родила крошечную таксу, размером примерно с пальчиковую батарейку и совершенно плоскую. В ужасе она проснулась, однако Ной был в полном порядке, спал на спине, раскинув свои смехотворные лапы, и располагался при этом ровно посередине подушки.