Гуляла в то утро Даша, держа Ноя за пазухой теплой стеганой куртки. Пес таким образом сидел, в сущности, на ее животе, торчащем из основного тела Даши, как балкон, что было довольно удобно.
Будучи по природе охотником, Ной тихо скулил и рвался навстречу миру запахов и следов, но Даша уже тряслась над ним, как над своим будущим дитем, и с рук не спускала. Мало ли.
Стал накрапывать мелкий дождичек, Даша надвинула капюшон и медленно шагала, слизывая с губ капли. Хмурый моросящий день нес в себе такой покой, так уютно закукливал мир вместе с Дашей, что время растворилось в невесомой ткани осадков, и необходимость возвращения забылась.
А зря. Потому что за обедом объявили, что автобус в Москву отправится не в 18 часов, как было сказано в путевке, а в 15, в связи с плохой погодой и как бы вытекающим из этого повреждением местного теплоэлектрогенератора.
И когда Даша, вся свежая и холодная с маленьким персональным теплогенератором за пазухой, явилась в пансионат, — автобус ушел. Настолько незначительным фрагментом бытия являлась Даша со своим Ноем, что ее отсутствия никто вообще не заметил.
Из пансионата вела одна дорога без единого указателя. Даша шла по ней уже час, а дорога все никуда не упиралась, не примыкала к трассе и вообще не ветвилась. Словно больше никаких дорог не было в целом мире, а потому и указатели на ней были излишни. За все время по ней не проехало ни одно транспортное средство, даже велосипед. Даже лошадь, кляча какая-нибудь с телегой не прошлепала. Дождь усиливался и, что гораздо хуже, начинало смеркаться. Оглядевшись, Даша обнаружила, что мир утратил границы как физические, так и оптические, оттеночные. Земля и небо слились в серую влажную сферу, как бывает у моря в непогоду. И это воздушное море будто бы поднималось, заглатывая землю.
Даша остановилась у обочины и заплакала. И тогда маленький Ной высунул из ворота куртки свой длинный нос, тявкнул и снова облизал Даше нос и щеки.
Ровно в этот миг сквозь мерный, ватный шум дождя пробился другой звук: близкое, до озноба живое соло на ударных. Фламенко электрички.
Ной прожил беспримерную по долголетию жизнь. Даша уже превратилась в Дагмару, а ее сыну исполнилось двадцать пять, когда пес опрятно справил нужду среди созревшего шиповника в осеннем запущенном саду, где Икона стиля соорудила себе дом медового оттенка из дерева и желтого стекла, вернулся в свой ковчег, попросился на диван и, когда ему помогли вскарабкаться, уложил седую голову на лапы, улыбнулся и уснул навсегда.
Ни одна собачья болезнь не коснулась его за четверть века, и зубы оставались здоровыми, как и сердце. Дагмара долго не понимала, почему он умер. Пока сама не дожила до девяноста двух, и тема смерти перестала быть табуированной для нее и ее любовника, еще крепкого мужика в свои шестьдесят девять лет.
Дурочка, или Депо «Желание»
1
Жила себе женщина. Кем-то она там работала по медицинской части — в лаборатории, да. Это была неудача с точки зрения папы, который мог бы стать большим ученым, если бы его году в 39-м не вызвали прямо с заседания кафедры, где он только что выступил с блестящим докладом о радиоактивном облучении мух-дрозофил. В своем докладе папа ссылался на немецкие опыты профессора Тимофеева-Рессовского, с которым имел несчастье недолгое время состоять в переписке как со старшим коллегой. Переписка носила сугубо научный характер, да и пересохла давным-давно, когда папа был еще аспирантом, а Тимофеев-Рессовский нависал страшным глазом над микроскопическими мушками, неугомонно размножающимися под его гениальным приглядом. Еще коварная родина не подманивала Николая Владимировича в свои красноперые объятия, и только мухи складывали неисчислимые безмозглые головенки во имя теории наследственности. Однако после отказа Тимофеева в 37-м прервать опыты и срочно проследовать студеным маршрутом (который так и так от него не ушел), — о переписке вспомнили. Возле беспечного папы стали шиться какие-то чуть навязчивые, но в целом симпатичные и веселые люди, — ну и вот. Таисия, как ее там, Павловна… Петровна… короче, Брунгильда из приемной, губки бантиком, большие косы короной: тук-тук, очень извиняюсь, Димитрий Андреич, на секундочку… И все головы повернулись за ним, а профессор Вельтман вдруг закурил против всех правил.
Папа отсидел свои десять и однажды на пересылке встретился с худым костистым человеком, похожим на ястреба. Когда выкрикнули его двойную, свистящую на повороте фамилию, папа дернулся было к нему, глухо отозвавшемуся номером популярной статьи… Но удержался и только жарко проводил глазами, когда Тимофеева и еще четверых повели к грузовику для отправки, как немедленно стало известно, в шарашку. Элитный этап, счастливый путь…
Тимофеев-Рессовский, по словам папы, был «космический человек», и его мозг и воля окрепли в лагере, будто бы питаясь неведомыми папе космическими токами. А папа сломался. Жена развелась с ним в первый же год. Потом долго нельзя было в Москву (и еще минус десять городов), а когда стало можно, его уже никуда не брали. С площади давно выписали, и жил он на чьей-то старой холодной даче. Стал кашлять и согнулся, словно стараясь спрятать поглубже больную грудь. Однажды в вагоне метро на него долго смотрела немолодая, как и он, женщина, папа смутился и опустил глаза. «Митя?» — робко спросила женщина, и он узнал Лялечку. Лялечка работала теперь научным сотрудником в зоопарке и устроила Митю лаборантом. Но очажок в легких все тлел и медленно сжигал папу, как отсыревшую папиросу.
И опять спасла та же святая Лялечка. Пригласила в какую-то шумную компанию, где пели замечательные песни советских композиторов и пили крымское вино загорелые молодые люди. И они увезли Митю с собой в Севастополь, куда он последовал за ними, легко и послушно упившись красным массандровским портвейном и манящим адресом: Институт южных морей… То есть, разумеется, «биологии южных морей», сокращенно ИНБЮМ. Но отмороженное ухо вычленило тепло и незабытую мальчишескую удаль детей капитана Гранта — а ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер, веселый ветер… Веселый ветер.
Из Севастополя Митя очень скоро перебрался в филиал — на Карадагскую биостанцию. Там, под низкими звездами, чьи голоса цикадами гремят в ночи и тают к рассвету, когда занимается вдали жемчужно-розовый ломоть Меганома; на веселом ветру, изрезавшем берег кулисами бухт, — в этом, можно сказать, экологическом театре папа, наконец, отдышался и, как мидия, колонии которых он теперь выращивал и изучал, крепко-накрепко прилепился к днищу своей последней баржи. К маленькому оштукатуренному дому на горе, в тени сада, где в апреле цвел абрикос, а в июне распускались рослые, утыканные малиновыми и розовыми оборчатыми цветами мальвы.
Жил Митя один. По хозяйству помогала уборщица из института, старая татарка Фарида. Иногда прибегала помочь бабушке круглолицая Рая: длинная шея, темно-румяные скулы, пушистые подмышки, мелькание маленьких грязных пяток из-под пыльного подола. Невесть с чего ее то и дело разбирало безумное веселье, она тряслась от рвущегося хохота и порой, вся красная, вылетала на крыльцо, где давала, наконец, себе волю, и смех ее градом сыпался в сад, как черешня с дерева.
Родители и две тетки Раи сгинули где-то в Казахстане, Фарида же с годовалой внучкой отсиделась лютые годы депортации по добрым людям. И теперь, как часто, слишком часто говорила, ждала только смирного дядьку, можно и русского, лишь бы не пил — пристроить Рамилю замуж, а там уж и постучаться в калитку райского сада.
Дмитрию Андреевичу шел пятьдесят первый год. Райка, поднимая сверкающие брызги, неслась в своем длинном пестром, мокро облепившем ее платье по отмелям семнадцатилетия. «Мития» был бледен с лица, загар не лип к нему, навек промороженному на белом ледяном ветру. Улыбаясь, он привычно прикрывал рот чуть дрожащими пальцами: стеснялся редких зубов. Но ростом был высок, хоть и сутул, и разговор был у него мягкий, ласковый, пусть не всегда и понятный. Боль из выстуженных ревматических колен сама Фарида выгнала ему своими горными травами. В общем, не возражала. Заикнулась было, что не худо бы съездить в Бахчисарай, там, в пещерах Чуфут-Кале живет старый мулла, обращает неверных. А нет, так хоть неподалеку — в Старом Крыму тоже есть полуразрушенная мечеть, Фарида знает там стариков, что могут поженить по Закону… Но Дмитрий Андреевич отказался наотрез: «А почему бы сразу не в Мекку? Хорош я буду, обрезаться на шестом десятке. Нет, Фарида, какой уж из меня муслим…»