— Что с того? — спросила она без всякой охоты.
— Что с того? — вельзер рассмеялся, и смех у него был дребезжащий — расколотые зубы и костяные осколки терлись о грубую сталь шлема, — Род Веры Вариолы — не просто самый древнейший из всех известных, он восходит к самому Оффентурену, вам это известно? К благословенному и проклятому тридцать второму году семнадцатого века!
Барбароссе не было это известно.
Есть люди, которые обожают копаться в старье, собирая в своих сундуках залежи лежалого тряпья и никчемного мусора — свечные огарки, отрезы давно испорченной ткани, какие-то никчемные бечевки, истлевшие галеты, сношенные башмаки, выдохшееся масло и списанные перья. Некоторым, которым и того мало, принимаются собирать старье иного рода, набивая сундуки истлевшими останками своих предков. Они доподлинно помнят своих пращуров — кто за кого вышел замуж, кто кого обрюхатил, кто кого родил, часами тренируются в изображении давно позабытых вензелей и с закрытыми глазами способны нарисовать древо своего рода вплоть до тех времен, когда Ад надоумил тупую пизду Еву съесть запретное яблочко…
Ей было плевать, куда там восходит род Веры Вариолы, как плевать и на то, что творилось на земле триста лет тому назад. Если Вера Вариола помнит своих никчемных предков до седьмого колена, вплоть до самого Оффентурена, пусть гордится этим. В ее родном Кверфурте довольно было и того, что знаешь, кто твой отец — да и на счет этого нередко имелись серьезные сомнения…
— И что? — осведомилась она грубовато.
— Сушеный послед и обломок устрицы! Наверняка вы не знаете и того, что предок госпожи Веры по материнской линии — Доротея фон Друденхаус, урожденная Флок. В тысяча шестьсот двадцать девятом году Доротея Флок, добропорядочная супруга и верная жена Георга Генриха Флока, была уличена в колдовстве и, несмотря на возражения мужа, бывшего магистратским советником, заключена тюрьму города Бамберга для особ, обвиняемых инквизицией. О, это была совершенно особенная тюрьма, совсем не похожая на те жалкие строения, что возводились обыкновенно для этой цели. Впоследствии она получила многие имена — Малефицхаус, Труденхаус, Хексенхаус — но прежде всего ее знали как Друденхаус, «Дом ночных духов». Она была возведена по проекту епископа Фёрнера, горячего в своей вере борца с ересью и я, пожалуй, не погрешу против истины, если скажу, что Друденхаус был произведением искусства германских мастеров, далеко превосходящим размахом и продуманностью прочие учреждения своей эпохи, тесную эссекскую «Клетку» и сырую салемскую «Дыру».
Возводил ее бамбергский князь-епископ фон Дорхейм, частично на деньги Бамберга, частично на свои собственные и, говорят, потратил на это тысячу двести гульденов, но каждая монета пошла в дело вплоть до последнего крейцера. Выстроенная в тысяча шестьсот двадцать седьмом году, эта тюрьма своими размерами могла бы поспорить с некоторыми замками. Вообразите себе, она имела двадцать шесть одиночных камер, а также несколько общих, пристройку, именуемую «зданием тщательных допросов», три малых залы и дюжину кабинетов, собственный архив, пыточный инструментарий и множество прочих помещений, необходимых для хорошо организованного процесса, даже сараи для сушки бревен для костра. Великолепная продуманность и прекрасная архитектура! Надпись, выполненная над входом Друденхауса на запрещенном ныне латинском наречии гласила «Пусть это будет напоминанием о том, чтобы научиться справедливости, а не игнорировать богов!». Разве не внушительно?
Охерительно внушительно, подумала Барбаросса, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Чертов вельзер бьет своими цифрами что башмачник, загоняющий гвозди в подметку, так и рехнуться от всего этого можно…
— Было бы преступно, если бы подобное сооружение, столь дорого обошедшееся казне Бамберга и самому князю-епископу Дорхейму, простаивало бы без дела. В недолгие годы рассвета гостеприимством Друденхауса пользовалось до полутора сотен обвиненных в колдовстве особ обоих полов одновременно! Даже когда европейские монархи разожгли в восемнадцатом году пламя Четырнадцатилетней войны, «Дом ночных духов» не простаивал без работы. Вообразите себе, полчища ландскнехтов Мансфельда и рейтар Мориса Оранского сшибались с закованными в сталь порядками фон Валленштейна и Меландера, Магдебург и Штральзунд трепетали в агонии, над миром каждый день восходила кровавая заря, возвещая тысячи смертей, а Друденхаус выполнял свою работу кропотливо и неукоснительно, как большая мельница, перемалывая в своих внутренностях иной раз по сотне человек за месяц. Два-три в день, больше не было нужды. Каждый день на подворье Друдехауса зажигались костры, каждый день монахи, ругаясь и ворча, сгребали метлами жирную копоть в воды текущего рядом Регница[2]. Даже в Аду нас, германцев, боятся за наш гнев и уважают за наше упорство. Друденхаус работал с нечеловеческим упорством, госпожа ведьма. Настоящая фабрика, технически совершенная и безупречно работающая как часы работы демонолога Беккера с трудолюбивым демоном заточенным внутри. Князь-епископ Дорхейм должно быть смахивал слезу всякий раз, когда наблюдал за работой своего детища! Свернувшаяся кровь на холодном полу… Лента из грязного шелка…
Дьявол, подумала Барбаросса, изнывая от скуки, взялся трепаться, точно профессор из университета. В его язык словно вселился демон, наверно будет болтать даже если отрезать его нахрен…
Вельзер вдруг хихикнул и звук получился жуткий, будто кто-то раздавил тяжелым сабатоном[3] птичье яйцо.
— «Дом ночных духов»!.. Большинство его постояльцев соображали в ведьминском ремесле не больше, чем в игре на клавесине. В большинстве своем они были никчемными сельскими ворожеями, обвиненными в пособничестве Дьяволу за щепотку собранных на кладбище сухих трав да околевшую соседскую корову. Всей их силы не хватило бы даже для того, чтобы сообща вскипятить котелок воды!.. Жалкие создания, именуемые ведьмами, которых старина Друденхаус исправно превращал в сухую золу, а золу эту поутру сметали метлами в Регниц! Однако… Змеиная шкура на детской кроватке… Розовый шип, застрявший в юбке… Госпожа ведьма, вы на третьем круге обучения, а значит, успели познакомиться с основами алхимии, не так ли?
— Так, — неохотно отозвалась Барбаросса, надеясь, что ее ответ не приведет к дальнейшему словесному извержению словоохотливого хозяина, — Знаю немного.
Вельзер торжественно кивнул, будто получил подтверждение какому-то важному факту.
— Значит, вы наверняка знаете, как один невзрачный компонент может повлиять на течение реакции, превратив обычную похлебку в смертельный яд или заурядный декокт в чудодейственное зелье. Кроме того, знакомы с понятием катализатора. Одна капля из неприметного флакона может заставить содержимое котла клокотать, выплескиваясь и обваривая все живое. Дергающаяся тень в оконном створе, холодная сладкая земля…
Нечто подобное приключилось и в Бамберге одиннадцатого февраля тысяча шестьсот тридцать второго года, в разгар долгой и никчемной войны в разоренных германских землях. Только катализатор, превративший булькающее в котле варево в адскую смесь, состоял из двух частей, двух капель. Первая капля звалась князь-епископ Дорнхейм, про нее я уже говорил. Зодчий и повелитель «Дома ночных духов», его палач, судья и владыка в одном лице. Другая… Другая звалась Йиндржих Матиаш Турн-Вальсассина.
— Демон? — быстро спросила Барбаросса.
— Нет, не демон. Человек. Чешский дворянин, сын графа Линцкого. Будучи истовым протестантом по вероисповеданию и беспокойным авантюристом по духу, он начинал как дефенсор при германском короле Матвее, но после Второй Пражской Дефенестрации примкнул к так называемым «союзным странам» и быстро сделал недурную карьеру в их рядах вплоть до генерал-фельдмаршала. Удача не благоволила ему. Хитрец и карьерист, не наделенный талантом полководца, он обыкновенно проигрывал два сражения из трех, кроме того, отличался неразборчивостью в выборе покровителя, охотно меняя хозяев. Позже он был бит при Белой горе императорскими войсками и чудом избежал смерти, еще позже потерпел неудачу в союзе с османами, пытаясь организовать новое вторжение в немецкие земли, а получив патент фельдмаршала из рук датского короля, оказался бессилен перед армиями Тилли и Валленштайна. В конце концов он присягнул шведскому королю и был в этом столь удачлив, что даже получил под свое начало собственный немалый отряд из пехоты и кавалерии.