с воем устремились в Ад — и этот крохотный ручеек к удивлению и ужасу присутствующих пробил брешь для тех сил, что терпеливо ждали там своего часа. Проточил тот барьер, что веками разделял наши миры, храня нас от милости Ада.
Не успели крики несчастных стихнуть, как с востока подул ветер, пахнущий полынью и мочой, тучи сгустились, а небо стало цвета разворошенного конского брюха. Все коты в Бамберге принялись пожирать сами себя, дети умерли и разложились в своих колыбелях, флюгеры завертелись во все стороны сразу, а вода в колодцах превратилась в смолу.
Оффентурен. Все адские двери, прежде закрытые, из которых ведьмы вынуждены были тянуть через щели крохи своего могущества, распахнулись в едином порыве. И пришел Ад. Архивладыки Геенны Огненной, четыре императора Ада, Белиал, Столас, Белет и Гаап, явили свой гнев и свою милость, испепелив или обратив в червей больше людей, чем погибло за все предыдущие войны вместе взятые, выжившим же милостиво позволив присягнуть им. Что было дальше, вы наверняка знаете и без меня, госпожа ведьма. Германские земли присягнули Белиалу, Столас сделался покровителем и протектором того, что прежде звалось Францией и Испанией, Белет довольствовался Британией, Швецией и сопредельными землями, Гаап же воцарился в диких пустошах России, Монголии и Китая. Вам, наверно, интересно, что сталось с двумя людьми, которые послужили предтечами Оффентурена, привели Ад в наш мир, князем-епископом Додерхеймом и фельдмаршалом Турном?
— Нет, — ответила Барбаросса, — Ни хера не интересно.
Но вельзер кивнул, будто она ответила согласием.
— Они оба были одарены Адом соответственно своему вкладу в великое дело. Им не досталось орденов — Ад не видит проку в никчемных побрякушках — но едва ли хоть у одного из них был повод упрекнуть адских владык в неблагодарности. Фельдмаршал Йиндржих Матиаш Турн-Вальсассина и князь-епископ Йохан Георг Фух фон Дорнхейм были соединены воедино, обратившись в единое существо — восемнадцатирукого двадцатиногого великана, чье тело покрыто мириадами алчных клацающих зубами ртов. Обуянный нечеловеческой яростью, этот великан обречен до скончания веков бродить по адским чертогам по колено в морях из кипящей стали, под дождем из едкой кислоты, вот только ярость его обращена не к адским владыкам, а к самому себе и своему двуединому существу. Его руки находятся в постоянной, не стихающей ни на мгновенье схватке, пытаясь переломать друг друга, а пасти пожирают сами себя, не ведая сытости. Впрочем, виноват, мы же беседовали вовсе не о них, а о Вере Вариоле, уважаемой хозяйке вашего ковена…
Ни о чем мы не беседовали, мысленно огрызнулась Барбаросса, это ты взялся болтать, точно древняя старуха, у которой язык не умещается в пасти…
— Спящая мать и старая коряга на дне реки… — вельзер усмехнулся, и смешок этот прозвучал до крайности неприятно — точно кто-то колупал сухим ногтем сталь его шлема, — Их было девять, девять человек, выбравшихся из полыхающего костра. Обожженные до кости, эти калеки стали первыми свидетелями рассвета новой эры, эры Оффентурена. В честь полыхающих руин «Дома ночных духов» они — девятеро — взяли себе фамилию фон Друденхаусов, фамилию, которой суждено было врезаться во все летописи, сохранившиеся до нынешних времен, образовав первый род оберов на грешной германской земле. Именно поэтому все представители этого рода и в наши дни по традиции выжигают себе правую глазницу — это память о том, что их предки увидели своими глазами распахнувшиеся врата Ада — и то, что находится за ними… Что вам угодно?
Переход был столь резким, что Барбаросса едва не вздрогнула, как от удара. Неужели хренов болтун соизволил наконец поинтересоваться у госпожи ведьмы, что привело ее в его занюханную конуру?
— Меня интересует это, — резко произнесла она, снимая с обожженной ладони платок, — Хочу знать, что это за штука, откуда она взялась и что может значить. Что вы можете сказать об этом?
Не дожидаясь приглашения, она положила руку ладонью вверх на грязный стол. Страшный багрянец свежего ожога уже уступил место болезненно-алому оттенку, но символы, выжженые на ее коже, по-прежнему были отчетливы.
Вельзер не прикоснулся к ее руке. И хорошо, что не прикоснулся. Его сухие хрупкие пальцы с почти растворившимися ногтями бесцельно царапали столешницу, едва ли их прикосновение было приятнее, чем прикосновении пары старых пауков.
Вельзер некоторое время смотрел на ее руку, о чем-то размышляя и бормоча себе под нос — глухой шлем превращал это бормотание в нечленораздельный рокот.
— Мертвый бутон и черное колесо. Сказать о чем?
— Об этом, черт возьми! Об этой штуке у меня на руке!
Она опять услышала легкий скрежет — зубы вельзера царапали шлем изнутри.
— Я бы охотно, госпожа ведьма, но боюсь, что это не в моих силах.
— Почему это?
— На вашей руке ничего нет.
Барбаросса едва не выругалась вслух. Хренов умник, не видящий ничего дальше собственного носа, который наверняка давно превратился в лепешку, расплющенный о сталь чудовищным давлением внутри шлема. Да и его глаза наверняка…
Барбаросса запнулась, так и не дав воли ругательствам, мечущимся на языке.
Его глаза…
Она не видела этого прежде, заметила лишь оказавшись вплотную к вельзеру. Его глаза, спрятанные за отверстиями в шлеме и оттого едва видимые, не выглядели ни ясными, ни даже толком видящими. Они были двумя кусками бледно-голубого студня, в котором едва можно было разобрать зыбкую кляксу радужки с засевшей внутри черной косточкой зрачка. Давление, которое оказывали его мозговые оболочки, неумолимо разрастаясь внутри шлема, было слишком сильно, чтобы человеческие ткани были способны его выдержать без ущерба для себя. Его глазницы лопнули, исторгнув свое содержимое, каким-то образом не выдавив глаза прочь из шлема.
Рано или поздно они вытекут наружу, подумала Барбаросса, и стекут по шлему точно парочка слизней. Блядь, ну и паскудное же это будет зрелище…
— Вы что, ослепли? — раздраженно бросила она, — Не видите эту блядскую штуку у меня на шкуре?
Вельзер осторожно кивнул, тяжелый шлем качнулся взад-вперед. Зрачки-косточки трепыхнулись в бледно-голубом желе, точно завязшие насекомые.
— Я вижу эту блядскую штуку у вас на шкуре, — спокойно произнес вельзер, немало не уязвленный, — На той ее части, что вы именуете лицом. Она называется келоидными рубцами. Эта штука происходит из-за того, что соединительная ткань на месте травмы бесконтрольно разрастается, образовывая на поверхности уплотнения различных оттенков и формы. Ваша травма была оставлена огнем и достаточно давно. Старая мельница и мертвый зимородок. Я бы предположил, лет около четырех или пяти тому назад. Скорее всего, это был пожар или…
— Я говорю об этом! — Барбаросса треснула ладонью по столу, — Ожог у меня на руке!
— На вашей руке нет никакого ожога, госпожа ведьма. Она чиста.
Барбаросса с трудом удержала в груди рвущееся наружу дыхание.
Чертово эдельское племя! Этот херов вельзер наверняка нарочно зубоскалил над ней, наслаждаясь ее замешательством. Еще бы, ведь он такой умный, такой сообразительный, что аж голова трещит, у него своя маленькая контора в Миттельштадте, пусть даже грязная и тесная как дровяной сарай… Как тут не позубоскалить над растрепанной юной ведьмой, ищущей помощи?..
Если так… Черт, она разгромит его контору, потом открутит эту херову железную банку, служащую ему вместо шляпы и…
— Ивовая ветвь и изломанная птица. Я ручаюсь, что ваша рука вполне чиста, госпожа ведьма. Несколько старых шрамов, грязь и мозоли. Я не вижу ожога.
Барбаросса сдержалась. Для этого требовалось чудовищное усилие, но она постаралась запереть бурлящую внутри злость в воображаемый склеп из стали сродни тому, который вельзер таскал на своих плечах. А мигом позже злости враз стало меньше, когда она сообразила, что вельзер мог и не смеяться.
Он не видит ожога, значит…
Иллюзия? Она вновь вспомнила запах горящего Магдебурга. Все, что происходило там, ощущалось до чертиков реальным, таким реальным, что разум воспринимал его как данность. Но там это были сложнейшие чары Хейсткрафта, наведенные опытными ворожеями на зрителей, чары, которые стоили стократ больше всего театрального реквизита вместе взятого, вплоть до расшитых дублетов и золоченых шпаг.