сор' совсем завёлся, заверещал: - Помнишь, как надели на тебя наручники? Как беременную женщину избивали у тебя на глазах? Сколько ты отсидел? Где-то около двух недель... Все нам известно, разве только нет фотографий тех коньячных клопов, которые тебя заживо пожирали в тюремном блоке... Тюремщики называют этих тварей - 'коньячными'. Запашок-то, когда раздавишь! И снова хихикает! Ой, мразь! - Она не дожила, так ведь? Они умирала. Две недели она медленно умирала, одна, в пустой квартире. У неё не было работы и медицинской страховки. Работа и страховка были у меня. Были - до заключения в тюрьму. А ей отказали во врачебной помощи. Все отказали, все - даже Общество милосердия. Милосердным кто-то сообщил, что её друг в тюрьме. По обвинению в нападении на предпринимателя, у которого в администрации кондоминиума много важных и полезных друзей. Кажется, дня за два до моего освобождения начались схватки. Выкидыш. Потеря крови. Смерть. Крики испугали соседей. Кто-то из них позвонил и пожаловался на 'антиобщественное поведение'. Когда приехали люди из Комитета воздаяния, она была уже мертва. А когда я вернулся, в квартире было пусто. Тело увезли... не знаю точно, когда именно... Кажется, его уже успели кремировать до моего освобождения. В коридоре - бурое пятно, высохшая лужа крови. Полосы по синей штукатурке. Следы ногтей. Царап... Когда больно... Быть может, она была ещё жива, когда её увозили? Быть может, была ещё жив и когда засовывали её в печь? Кто мы такие? Кому есть дело до нашей боли? Кому это вообще интересно? Все, что я узнал о последних её днях, рассказал мне квартальный. Не из жалости и сочувствия. Нет, он посмеивался... Надеялся, что я не выдержу и брошусь на него с кулаками. А там - новый срок для меня и благодарность ему от начальства за задержание 'особо опасного социопата'. А я даже не плакал. Сидел с каменным... мне так казалось, что с каменным лицом. Потом встал и ушёл из собственного дома. И бродил, бродил без цели, без дороги, без мыслей, без будущего. Вот так... И что, они следили за мной? Как они... Провожу ладонь по затылку. Где-то на моём теле метка? Они вшили мне метку, пока я был в тюремном блоке? Может, и выпустили потому, что нашли место для меня в своих планах. Иначе гнить бы мне вечно в... Впрочем, мне и так от распада не убежать. Нигредо, чёрт бы его драл! - И ты решил просто сдохнуть? Просто так? Бездарно и бесполезно? Потеряв всё и простив врага? Воистину, ты лучший из противников. Твоя рожа достойна хорошего плевка! 'Профессор' кривится, на этот раз - подчеркнуто брезгливо. - Ничтожество! Ты даже не смог похоронить её! И его - своего сына. Да, у тебя мог бы быть сын! Мы и это знаем. А ты не знал? И не узнал бы никогда! Что ты сделал? Вот так просто и незатейливо - спятил и убил себя. А он? Этот гонщик... Он жив! И будет жить! Секунду 'профессор' держит паузу. Шарик горькой гуттаперчи пробивает горло. Я сблёвываю зелёную лужицу на пол. Офицер шипит кошачьи и тянется к кнопке вызова. Но замирает под строгим взглядом 'профессора'. - Покажи! - командует тот. Офицер рисует ладонью какой-то сложный зигзаг и от кнопки ведёт к панели управления. От волнения выбирает явно не тот масштаб отображения фотофайла и... А почему, собственно, не тот масштаб? Может быть, именно тот, что надо. Тот, что и был запланирован. Задуман. Предусмотрен хитрым их планом. ...и в воздухе, заняв едва ли не четверть объёма комнаты, возник вдруг в красновато-оранжевом тумане портрет бледнокожей той гадины с прозрачными, тонким серым ледком подёрнутыми глазками, вмиг уставившимися - прямиком на меня! Голого, сдыхающего, засунутого в прорезиненный больничный мешок. Но не было в этом ноябрьском взгляде торжества. Триумфа - не было. Светлые кристаллики хрустящей шуги, смешанная с белым речным песком вода. И по краям, спрятанный, но выплывающий, упорно выплывающий из-под снежной каши - страх. Почему-то вижу его. Тогда, четыре месяца назад, не заметил. Но увидел - сейчас. - Помнишь его? - спрашивает 'профессор'. Киваю в ответ. - А теперь слушай меня внимательно. Это твой шанс. Шанс изменить судьбу. Нет, не эту, которую ты уже загубил. Ту, другую. Которую мы тебе выдадим из наших тайных запасов. Смерть - просто перемена тела. С потерей памяти, полной или частичной. Мы поможем сохранить память и станем твоими проводниками в мире Перехода. Понимаешь, о чём я говорю? Понятен тебе смысл моих слов? Нет, мне ничего не понятно. Я не понимаю, о чём говорит этот странный тип. Морщу лоб. Нет, дурной из меня актёр. Ничего не получается с имитацией мыслительного процесса. Усилия приводят лишь к тому, что усиливаются приступы тошноты. И жидкость, теперь уже почти бесцветная, снова течёт через горло, обмазывая губы липкой слизью. - Борется организм, - удовлетворённо замечает 'профессор'. - Так, пожалуй, ещё два десятка часов протянешь. Если верить нашим мудрым и многоопытным докторам. А они много чего такого повидали... Хочется спросить, чего же 'такого' повидали эти доктора. И что за сделку (именно сделку, не иначе) предлагает умирающему от рициновой отравы наш гуманный конфедеративный Комитет. И ещё хочется попросить офицера, чтобы отпустил меня... ну туда, где друг-унитаз... Потому что, похоже, одной лишь рвотой дело не ограничиться. Упрямый зверь-организм очень хочет жить. - Так что же, Тимофей? - включается в интересный наш разговор офицер. - Отомстим ублюдку? Он кивает на изображение прозрачноглазого. - Ему... Он ведь приказал охране вас избить? Оттащить вашу подругу в канаву? И бросить её там... Он достоин жизни? А вы смерти? Не поверю, что вы согласитесь с этим. Самое время задать детский вопрос. - Чего вы хотите? И кто вы? - Капитан Чегоди, - представился служивый. - Не-а... Совсем уже ребячьи болтаю ногой. Правой, затекшей ногой. И сплёвываю на пол. Они терпят мои пакости, жидкость выходит из меня... Должно быть, старательные у них тут уборщицы. - Не вы... Вот этот человек, что сидит в углу вашего кабинета. И говорит странные вещи... Кто он? - Да! - кричит 'профессор'. - Капитан, представьте меня! Но только уж по всей форме, без скороговорок и сокращений. Капитан встаёт. Поправляет китель. И чеканит: - Верховный маг Правительственного совета Свободных Российских территорий, доктор некромантии и некрологии, понтифик Транс-Реалии, магистр спиритологии, Верховный Мастер некронавигации и Господин Белого шара Анастасий Сабельев. Надо же... Столько званий, и каких. Тру губы ладонью. Стираю клейкий налёт. - Признаться, теперь уж совсем ничего не понимаю. А больше всего поразило то, что у странного этого типа фамилия заканчивается на '-ев'. Мне кто-то говорил (кто-то из едва знакомых приятелей, сослуживцев-письмоносцев Отдела торговых уведомлений, рассказывал давно и как-то между прочим, так что поначалу на слова эти и обратил внимания, но, выходит, всё-таки запомнил), что фамилии, заканчивающиеся на '-ов', '-ев' и '-ин' (кроме фамилии 'Георгин', весьма распространённой среди цветочников южных территорий) - очень древние. И встречаются крайне редко, поскольку из широкого употребления вышли лет сорок назад. И обладателей таких фамилий мало осталось, и принадлежит они, должно быть, к древним и славным родам, корнями уходящим к тем временам, когда бывшая ещё страною наша конфедерация свободных территорий... Ой, чёрт! Будто резаком полоснули по животу. Такая неожиданная, резкая, до слёз, до мычания - отточенной ножевой кромкой режущая боль. Срываюсь на крик: - Так что вам нужно от меня?! Что?! Капитан, смущённо переминаясь с ноги на ногу, косит в сторону мага. - Магистр Анастасий, тут вы уж сами... Сами скажите ему... Я в этих ваших делах ничего не понимаю. В старом доме на странной земле было тихо. Деревянный двухэтажный дом на краю поляны оплетён со всех сторон плотно сросшимися ветвями тёрна, сквозь густоту и непроглядье колючих побегов которого пробивались лишь толстые коричнево-зелёные стебли чертополоха. Дом, когда-то очень давно покрашенный бирюзовой, теперь уже выцветшей и выгоревшей до бледной, голубовато-серого невнятного оттенка краской, с фасада зарос виноградной пышной бородой, а боков - бешеным огурцом, свесившим с поката крыши тугие и колючие свои шары, наполненные созревшими семенами. Тыльная же сторона дома была ему не видна. Но, верно, и она заросла. Густо. Непроходимо. Почему-то он был уверен, что - непроходимо. Зелёным непроглядным, спутанным сплетением. Он не помнил, как прошёл через лес. И не понимал, как сумел пройти. Ведь казалось... Да что там казалось, и впрямь невозможно было пройти, пробраться, пробежать, пусть даже с закрытыми глазами, сжатыми губами и остановившимся дыханием сквозь этот горящий, полыхающий, потоками пламени залитый и высокими огенными столбами перекрытый лес. Горящий лес со всех сторон окружал поляну. И Кузьма никак не мог понять, как получилось у него пробраться через этот лес. И почему... Он коснулся волос. И почему не обгорели... Н провёл руками по одежде. И одежка без подпалин. Цела! Совершенно цела. И ещё... Он внимательно осмотрел ладони. Закатал рукав на левой руке. Пощупал кожу. Удивлённо покачал головой. Никаких ожогов. Ни пузырей. Ни пятен. Ни вздутий. Вообще - ничего. Светло-розовая кожа. Скорее