— Девчонка. — С презрительной насмешкой припечатывает Ромка и удирает, оставляя его в рассерженно-обиженной злости.
На глазах вскипают слезы. Вокруг еще много цветов, но именно эти — погибшие из-за вредителя-Ромки — были результатом его труда.
III
«Нарву цветов и подарю букет, той девушке, которую люблю» (с)
Все надо делать аккуратно. Сорвать так, чтобы ни малейшее движение воздуха не тронуло идеальный пушистый шарик; так же аккуратно — чтобы не напортачить уже самому — опрыскать лаком для волос, выпрошенным у мамы; дать немного просохнуть, держа цветок в руке; воткнуть в полую ножку толстую проволоку с крючком на конце; и, наконец, подвесить цветок на веревку за этот самый крючок и еще раз опрыскать лаком. И оставить на ночь как следует просохнуть.
Ему нравится составлять букеты в определенном стиле — японской икебаны. А сегодня это особенно приятно — ведь эту композицию, которая получила название «Снежная легкость», состоящую из особым образом обработанных одуванчиков и ромашек, он подарит самой чудесной девочке на свете. И, может быть, она улыбнется ему.
— Ой! — Ее глаза — такие большие и глубокие, словно он окунулся в далекое ночное небо — широко распаиваются от изумления.
Она аккуратно берет у него из руки букет «замороженных» цветов и, несмотря на то, что кто-то рядом хихикает, быстро целует его в щеку: — Спасибо, Одуванчик. — И смеется.
И он тоже. Ему вовсе не обидно, что она назвала его так.
IV
«Срывал я солнце голыми руками.» (с)
— Ну ты, парень, и балбес. — Стоящий рядом мужик «шкаф семь-на восемь» с огромным букетом одуряюще пахнущей сирени ухмыляется. — Глянь: чего другие тащат. А ты? Отходит тебя твоя этим веником по морде — учихаешься. Да и вообще… запачкаешь же.
Он с улыбкой качает головой: — Не запачкаю. И не отходит. Мы оба их любим.
Мужики, стоящие неподалеку, поглядывают на него насмешливо, кто-то даже с жалостью. У каждого в руках цветы: роскошные розы, хризантемы, ветки сирени. И только у него скромный и, правда, немного пачкающий руки белым соком, оставляющим на коже коричневые следы, букет золотисто-желтых по-цыплячьи пушистых цветов. Все мужики нервничают: то поглядывая на часы, то — на запертую дверь трехэтажного серо-зеленого здания.
Он первый замечает женщину со свертком необычной формы в руках, выходящую из здания. Точнее — на руках. И бросается к ней. Аккуратно отгибает угол свертка, держа букет другой рукой.
— Она… она похожа…
— На тебя. — Супруга улыбается. — Такой же одуванчик.
Они оба смеются, глядя на крохотный комочек с редким рыжеватым пушком.
Он протягивает букет, аккуратно забирая у нее сверток.
Женщина с улыбкой ерошит рыжевато-золотистую шевелюру, затем с нежностью касается губами его виска: — Одуванчики вы мои дорогие.
V
«А не спеши ты нас хоронить» (с)
Грохот, раздавшийся совсем неподалеку, закладывает уши. Взметнулась вверх поднятая взрывом земля. Выругался сидящий рядом в окопе солдат.
— Эк, чтоб их… Шмаляют почем зря, а мы тут сиди, башку не высунь.
Сосед — почти ровесник, лет на пять всего старше. Смотрит почти в упор, уголок губ странно дергается. Контуженный что ли?
— Вот не ожидал тебя снова когда-то встретить. Тем более — тут. Ну, здравствуй, Одуванчик. — И улыбается — кривовато и чуть неуверенно-напряженно.
Память неожиданно подбрасывает картинку: пушистые золотистые цветочные головки — смятые, размазанные и перепачканные в грязи.
— Ромка?! — в этом возгласе соединяются величайшее удивление и радость от встречи. Давешней детской обиды, разницы в возрасте — ничего этого нет и в помине. Теперь их объединяют общие воспоминания, двор, то, что сейчас они вместе здесь — в этом страшном месте, где каждый миг может быть последним. Они говорят о тех годах, когда судьба в лице родителей увела Ромку со двора и увезла в другой город. О том — что было в их жизни.
— А откуда ты мое прозвище-то помнишь? — он меняет тему, видя, как меняется лицо Ромки, когда разговор доходит до семей — каменеет, под челюстью начинают «играть» желваки, а сам Ромка резко замолкает. Но после заданного вопроса о прозвище по губам бывшего «недруга» скользит улыбка — немного виноватая, ностальгическая.
— Да вот… помню. И то, что тогда сотворил, тоже помню, представляешь? — чуть удивленно.
Олег присвистывает: — Ну и память.
Ромка хмыкает и продолжает: — Понимаю — столько лет прошло, но… Ты уж прости меня, Олег.