Неподалёку прозвучали еле слышные шаги, и перед Марси возник Пьер. Правда, все его звали Мимако, но при знакомстве он назвал настолько длинное имя, что, сжалившись над запутавшейся Марси, позволил называть его просто Пьером.
— Ну и долго ты будешь так себя мучить? Ведь ещё немного, и ты убьёшь себя. — Проговорил Пьер не особо-то внятно, растягивая слова, так что Марси с большим трудом понимала его.
— Но что же мне делать? — Она не могла не признать его правоту, потому что уже чувствовала охватывающую её слабость.
— Ну, если не остаётся ничего иного, придётся идти к Хранилищу.
— Как — к Хранилищу?! Вот теперь, ночью? Без позволения богов? Пока они спят… — ужаснулась Марси.
Пьер хмыкнул. — Нет, ну ты можешь помереть из-за своей глупейшей покорности, но я думаю, что никому от этого лучше не станет.
Марси вновь не могла не согласиться, с тем, что смерть — это не лучший выход из ситуации и, какое-то поборовшись со своей совестью, сказала, что готова даже на кощунство — преступить закон, данный богами, ради своей жизни.
Пьер одобрительно фыркнул. Благо — идти было недолго, и вот они уже были у Хранилища. Оно возвышалось неприступной громадой, и Марси даже засомневалась в успехе их мероприятия. Пьер хмыкнул теперь уже снисходительно и исчез во тьме. Что-то щёлкнуло, и Хранилище распахнулось, являя восторженной Марси все свои сокровища.
— Ну вот, здесь ты найдёшь то, что спасёт тебя от смерти. — Довольно проворчал вновь появившийся Пьер. Впрочем, зная его характер, можно было не сомневаться, что себя облагодетельствовать он не забудет.
Через некоторое время Марси и Пьер были настолько заняты содержимым Хранилища, что лишь через пару минут осознали, что помещение залито светом, а над ними грохочет гневный голос одного из пробудившихся богов.
* * *
Зов природы поднял мистера Стива с кровати и повлёк прочь из комнаты. Проходя мимо кухни, он увидел тусклый свет, проникающий сквозь полуприкрытую дверь. Нежели воры? Мистер Стив взял стоящую в коридоре бейсбольную биту сына и резко включил свет в кухне. Картина распахнутой настежь дверцы холодильника и уплетающих из него продукты жирного кота и недавно приобретённого щенка, вырвало из груди мистера Стива вопль возмущения.
Конец
Одуванчики
I
«Пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я» (с)
— Смотри, Олежек — цветочек.
Он протягивает руку и прикасается одним пальцем — осторожно и неуверенно еще — к чему-то мягкому, щекочущему палец. Смеется — звонко и заливисто — от всего сердца, чистого, полного радостного восторга: узнал новое. И повторяет — как может: — Титотик.
Теперь смеется уже мама — радостная и гордая. Повторяет: — Правильно, цветочек. Одуванчик. И это одуванчик. — Показывает на другое: круглое мягкое и белое.
Он еще не знает ни белого, ни желтого, ни круглого. Для него это просто другое. Это он понимает. То, другое, неожиданно ломается, когда он нажимает пальцем посильней. Он морщится, сопит, готовый заплакать. Но мама смеется, целует его в нос.
— Ах ты, Олежек, одуванчик мой дорогой.
И правда, он похож на одуванчик: рыжеволосый, короткие волосики чуть встрепаны, как одуванчиковые лепестки.
Мама срывает еще один белый одуванчик и дует на его головку-шарик.
А Олежка снова смеется — щекотно ему от пушинок и радостно от самого этого одуванчика, от солнечного дня, от маминых рук.
II
«Если бьет дрянной драчун слабого мальчишку…» (с)
Стебелек за стебельком, головка к головке. Главное, чтобы ножки не ломались, иначе венок получится кривым, а то и вовсе развалится. И ничего, что руки потом будут в коричневых пятнах, которые очень сложно оттереть. Зато сейчас из-под его пальцев выходит так похожее на солнышко украшение, которое порадует такую же солнечную девочку.
— Эй ты, одуванчик…
Он не успевает среагировать, и Ромка — большой мальчишка из пятого класса — вырывает из его рук почти готовый венок. Кидает на землю и намеренно сильно вдавливает ботинком. Золотистые пушистые головки сминаются, покрываются грязью; слышится сочный хруст стебельков.