— Грегорианский папоротник. Видишь?
— Вижу, — уже раздраженно ответил Сократ.
— Сравни со своей фотографией. Это он?
— Он, — ответил Сократ, вопросительно поднимая взгляд на друга.
— Видишь, папоротник был в юрском периоде, и он каталогизирован. Но в моём издании этого каталога, одного и того же тиража, этого папоротника нет.
Глава 21
— И как ты это заметил?
— Совершенно случайно, — ответил Альберт, они сидели с Сократом в его комнате, в Академии. Ты же знаешь я всегда интересовался юрским периодом. А тут в периодике двадцать первого века грегорианский папоротник. Название очень звучное, понимаешь. Я тоже знаю только календарь. Вот и удивился. Оказалось, что я ничего не пропустил. Просто ничего не знал о нём.
— Почему? — спросил Сократ замолчавшего друга.
— Потому что для меня его не было.
— Как это?
— Я сделал важнейшее открытие, — проговорил Альберт, пропустив вопрос мимо ушей.
— Какое же? — переспросил Сократ.
— Прошлое меняется, — Альберт посмотрел на Сократа, его глаза блестели.
— Послушай, — взмолился тот, — я тебя не понимаю. Я не такой умный. Мне нужно разжевать.
— Смотри, Сократ. Несмотря на то, что всё пространство время существует сразу, — начал Альберт.
— Одновременно? — перебил его Сократ.
— Нет не одновременно, разновременно. Но существует и прошлое, и будущее. Существует параллельно, если можно так выразиться. То есть как процесс, в любую точку, которого мы можем попасть. И путешествуя в обе стороны процесса, в прошлое и будущее мы почему-то думали, что изменения, после вмешательства, могут происходят только в будущем.
— Ну, да, а разве не так?
— Раздавив бабочку, ты меняешь будущее. Лягушка умрет, не съев бабочку, кто-там дальше не съев лягушку, правильно?
— Правильно.
— А, что, если не совсем правильно? Что, если внося нарушение в линию времени, существующую в общем потоке, колебания, в виде волны изменений пойдут в обе стороны.
— Не понял тебя?
— Ну подумай, если бабочка исчезла, хотя должна была быть съедена, то должны исчезнуть и все её действия до этого момента.
— Но почему?
— Потому что человека раздавившего её нет в линии, нет в потоке, это внешний фактор, который прикладывает силу с неким вектором к линиям времени и является возбудителем колебаний. А колебания идут в две стороны по линиям, а не только вперед, как мы думали. Понятно?
— Нет, — честно ответил Сократ.
— Я говорю о том, что, дав толчок тем, что ты раздавил бабочку, ты дал толчок изменений в обе стороны. Временная линия будет стремиться устранить парадокс исчезновения бабочки и снова войти в состояние покоя. То есть линия подстраивается таким образом, что бабочка никогда не существовала, организуя для этого естественные предпосылки.
Сократ сидел, молча, переваривая слова Альберта.
— То есть ты хочешь сказать, что меняя что-то в потоке мы меняем не только будущую часть линию времени, но и прошлую?
— Да! Ты понял! — воскликнул Альберт.
— Но при чём здесь папоротник? — продолжал недоумевать Сократ.
— Это же просто! Для того, чтобы попасть в удаленные точки от текущей точки на шкале времени, нужно больше энергии. У маньяков нет таких машин, у них нет в наличии энергии искусственной звезды. И несмотря на то, что все их писатели фантасты мечтали об охоте на тираннозавров, маньякам не доступен юрский период. Пока не доступен.
— Ты прав, так далеко мы их ещё не ловили, — согласился Сократ.
— А для того, чтобы изменить папоротники, нужно забраться ещё дальше во времени, чтобы у них было время поменяться, вырасти новому виду. А забраться так далеко маньяки не могли абсолютно точно, да и мы там почти не бываем. А теперь представь, что у меня лежит каталог в Академии, который попал сюда лет пять назад по внутреннему времени, в котором нет этого папоротника.
— Что значит, — воскликнул Сократ, — которого наконец-то осенило, — что в потоке произошло изменение, которое не коснулось твоей книги, потому что книга находилась во временном пузыре, который блокирует волны изменений. А поскольку никто не мог забраться во времена, предшествующие папоротнику, то значит изменение инициировано позже по шкале времени.
— Так точно, — ответил сияющий Альберт. Это величайшее открытие.
— И что нам это даёт на практике? — спросил Сократ.
— Не знаю, пока не думал, — обескураженно ответил, сбитый с толку вопросом, Альберт. Но это переворачивается всё представление о потоке. Мне нужно всё ещё раз обдумать.
— А скажи мне? — спросил Сократ, думая уже о другом, — пузырь он сглаживает абсолютно все колебания.