Солон в редкие периоды терпимого настроения часто рассказывал о том, что после первой удачи возникает ощущение, что где-то в сознании загорелся маленький огонек силы, так – фонарик светлячка, и если очень долго тренироваться, то он разгорится до размеров язычка свечного пламени. Владлен ожидал этого, но вместо огонька или костра пришло нечто совсем другое. О, даже не пожар, скорее селевой поток, он захлестнул сознание юноши, закружил в своих мягких, липких и отчего-то тепловатых объятьях. Во всей этой субстанции плавали тела незнакомых существ, и некоторые из них были живы.
Тело Владлена упало на пол, так падают люди, внезапно застигнутые смертью, но он не умер. Зубы вцепились в край на рукаве рубашки, зрачки метались за плотно сомкнутыми веками. Нельзя сказать, что ощущения, которые он испытывал, были неприятны. Вовсе нет. Такая власть…Весь мир – хрупкая ваза. Но он не мог контролировать силу, кружившуюся вокруг, власть разрушать без права остановиться – рабство. Он бы согласился скорее умереть, чем подчиниться. А сила рвалась, лепетала, ласкалась, нежила такими образами, каких он себе даже не представлял. При этом нельзя было сказать, что сила жива. Нет. Просто смесь определенного вида, что-то вроде подобия нитроглицерина. В покое – безразлично, при любом резком движении – смертельно опасно.
Некоторое время Владлену казалось, что смерть – это единственный выход. Но постепенно сила разжала свои липкие объятья, отступила на дальние задворки сознания. Она все еще присутствовала внутри него, но уже не терзала, хотя по-прежнему предлагала многое. Владлен медленно сел, потом не менее медленно поднялся на ноги, только после этого открыл глаза. Мир остался таким же, как и прежде. Небольшая, но все-таки победа. Теперь, когда сила отступила, пути стало два. Опять же умереть, или научится управлять властью так внезапно пришедшей к нему. В доме, несмотря на всю его убогость, хранилось несколько книг. Зная своего, так называемого, учителя, Владлен мог предполагать, что книги помогут ему в его нелегком выборе. Для смерти у него слишком много родственников, он не может уйти, не сократив их число хоть чуть-чуть. В конце - концов, если бы не его стерва-мамочка, быть может, он никогда бы и не узнал этой гадости, которую называют магией. По крайне мере не так рано. Не увидел бы этих странных смутно различимых тел. Кто-то должен заплатить.
Он двигался как тяжело раненая, но уже выздоравливающая кошка, когда шел к той единственной полке. Что-то подсказывало ему, что очень скоро он сможет различать те тела гораздо четче и быть может, увидит их лица, если у них они есть. За все нужно платить. Даже за то, чтобы иметь возможность расплатится.
И он уже платит.
Двумя месяцами позже, в холодную дождливую осень Владлен сидел в кресле у очага и развлекался тем, что направлял искры, отлетающие от горящих сучьев. Самым трудным, оказалось, управлять маленькими предметами, но постепенно он справлялся. Еще труднее было пережить то, что некоторые существа в том мире, который ему открылся в один не очень счастливый для него день, не просто живы, но и разговорчивы. Ему снились сны, такие яркие, что рассудок еле выдерживал их правдоподобность. Он стал еще спокойней, чем прежде, хотя это казалось невозможным. Первая школа привила ему повадки спокойного существа, покрыв мягкий сердечник сталью разума. Обучение управлять магией же изменило его суть. Один неконтролируемый всплеск чувств на самом глубоком уровне и окружающий мир вспыхнет ярким цветком.
Он разбирал страницы последнего тома руководства по магии. Витиевато написанные книги оказались практически бесполезными. Проблема была в том, что книги обучали развитию магии, а не ее сдерживанию. Почти всему приходилось обучаться методом проб и ошибок. Это тоже способствовало внутреннему спокойствию. Но все это пусть не такое далекое, но прошлое.
В сущности, ему опять нечем заняться. Через несколько дней настанет день его совершеннолетия. После Кларисса не сможет достать его даже по закону. Впрочем, с некоторых пор Владлену стало совершенно безразлично, что может, а что нет эта женщина. Он стал опасней многих и уж, конечно, опаснее ее. Ему почти двадцать один год, и он изменился до неузнаваемости, настолько, что теперь Шатира беспомощно предавала ему, забывая о своем хозяине: