На первый взгляд, блюда казались изысканными, которые далеко не всем по карману.
— Погоди, это спагетти? — Из груди вырвалось хихиканье. — С фрикадельками?
— Я подумал, что лучше приготовить что-то более… — он замялся в попытке сформулировать мысль, — привычное.
— Ты всё это сделал сам? — Он кивнул с застенчивой улыбкой, не в силах прочитать мои эмоции. — Даже пиццу?
На столе было настолько много всего, от супа с сухариками, за который я готова была продать душу в старшей школе, до гамбургеров. И откуда он знает, что я не люблю сыр? И чизбургеры.
— Когда-то отец владел пиццерией. По его словам, купил случайно, как приложение к другой постройке.
Винсент проводил меня до стола и отодвинул стул, как настоящий джентльмен. Почти уверена, он готов кормить меня с ложечки.
Я киваю, давая понять, что готова слушать дальше. А он не продолжает, пока не ставит передо мной тарелку с кусочком пиццы. И только после этого берёт кусочек для себя.
— Он заставлял меня работать на кухне, когда я прогуливал школу, — он рассмеялся, — но я не готовил. Мыл посуду. А иногда меня окунали в раковину головой.
Мой рот сам собой открылся и не закрывался. Никогда бы не подумала, что кто-нибудь посмеет сотворить такое с мажором.
— Но за что?
— Для профилактики, — ему, видимо, совсем не грустно, — и правильно делали. Зато теперь в моём доме ни единой прислуги.
И правда, слуг у него не было, хотя я слышала, что Золотые детишки те ещё бытовые инвалиды. Неудивительно.
— А я думала, что ты вырос в золоте, бархате, вокруг тебя бегали слуги и няньки, — с улыбкой я откусываю кусок ароматной пиццы и одобрительно мычу, — Винсент! Как вкусно!
Кажется, это самый вкусный фастфуд в мире. На большом кусочке пиццы нарезанный ананас, политый сверху каким-то безумно вкусным соусом и кунжутом. Терпеть не могу сладкие пиццы, особенно гавайские, но у этой есть шанс стать моей любимой.
— Так и было, — смеётся Винсент, пальцем вытирая соус с уголка моих губ, — и золото было, и бархат, и мытьё посуды тоже.
— Нет, правда, — я замычала, откусывая от кусочка почти половину, — ты же парень из богатой семьи и всё такое, — размахиваю в воздухе рукой, пока парень кивает, — разве могло такое случиться с таким, как ты?
— Мой старик умеет поставить на место, когда это нужно. Тем более что в детстве я был тем ещё… — он замычал, не подобрав нужного слова, — в общем, нередко влипал.
— Так говоришь, как будто всё изменилось, — смеюсь, доедая пиццу, — забыл про «Обольстителей Роялхелвена»? Про вас во всех новостях трубили.
По его бегающим глазам сразу стало ясно, что ему стыдно.
— После совершеннолетия крышу сорвало, сразу начали звать на Велуры, а там девушки, алкоголь, развлечения. А потом университет, ответственность, — его голос становился всё серьёзнее, — я перестал ходить на Велуры, хотя был близок к тому, чтобы выбрать невесту. Близок, но не готов.
Почему-то я сразу подумала про ту рыжую дочку магната. Шарлотта, вроде.
— Ты про мисс Кенсингтон? — Я поморщилась, когда произносила это имя.
— Хлоя, ты настолько плохого мнения обо мне?
Мы оба рассмеялись,и наш смех эхом заполнил всю столовую.
— Так она тебе не нравится? — Я усмехнулась и сложила руки на груди. — Мне показалось, что на Велуре она к тебе пыталась подмазаться.
На лице Винсента проскользнуло отвращение, которое он обычно не показывал. Хотя, нет, я уже видела это лицо. На том же Велуре, когда официант чуть не упал.
— Как мне может нравиться эта маленькая мисс Неприятность? — Он хмыкнул, скопировав мою позу. — Лотти — это не девушка, а наказание. Если бы я повёлся на её уловки, то она бы уже давно разорила мою семью.
— Разве она не девушка мечты? Богатая, красивая, семья знатная. Ещё и разбирается в ваших законах.
Я имела в виду установки Золотого мира. Например, Велуры. Для меня и для всех остальных это просто французское слово, ничего не означающее, а для таких, как Винсент и Шарлотта, которую он так невпопад зовёт уменьшительно-ласкательным «Лотти», это неотъемлемая часть жизни.
— А мне такие не нравятся, — пожимает плечами.
— Обычные тебе тоже не нравятся, Винсент.
До сих пор помню его отношение к тому самому официанту, злость в его глазах, когда он упоминал бедных. Его отвращение к району, в котором я живу. К университету, в котором учусь.
— На свадьбе сынка Прескоттов, — вдруг начинает он, отводя взгляд, — ты была другой.
— Тогда я играла роль, а сейчас я — это я.
Дальше слушать его даже не хотелось. Очевидно, он будет оправдываться, но чего ради?