Я выскочил наперерез.
— Куда пошёл, урод? — заорал я и стиснул камень.
Монстр заверещал, совсем как свинья на бойне, развернулся ко мне и ударил волной того мрака и ужаса, что я уже ощущал в варнице. Он будто жрал мне мозг изнутри — лез в глубину сознания, давил, корёжил, но, вместе с давлением я почувствовал его страх. Он был на грани паники. Вокруг огонь, вооружённые люди, власти над слугами больше нет, и тварь боялась. Боялась остаться беззащитной.
А раз боится — значит, слабеет.
Перебарывая охватившие сознание страх и отвращение, я потянулся невидимой рукой, как тянулся к мертвячьим «огарочкам». Но я не пытался взять чудище под контроль. Нащупав её внутренний полыхающий костёр, я сжал воображаемую руку в кулак и врезал прямо по нему. Со всей дури, как бьёшь в драке, когда терять уже нечего.
Тварь заревела. Звук был такой, что у ближайшего мужика подкосились ноги. Нити, что ещё тянулись к уцелевшим мертвякам, лопнули разом, и непокойцы вокруг варницы замерли — застыли столбами, враз отупевшие, ставшие почти такими же, как были до того, как водитель взял их в оборот.
А водитель, обезумев от боли, бросился на меня.
Он двигался быстрее, чем я ожидал от хлипкого тела и кривых ног. Огромная голова мотнулась, пасть разинулась, длинные руки загребли воздух — и тварь рванулась вперёд, прямо на меня, волоча ноги по грязи и загребая землю руками, стремясь поскорее наказать того, кто причинил ей боль… Или избавиться от того, кто заставил её почувствовать страх.
Впрочем, в моём случае это было одно и то же.
— Давай, мой хороший! За мной, быстрее! — азартно выкрикнул я и бросился в сторону телеги. Тварь метнулась следом, а мужики бросились врассыпную.
Сапоги сквозили в грязи, кто-то справа орал, на периферии мелькнуло испуганное лицо Григория, вскинувшего штуцер. Тварь догоняла, ещё несколько секунд — и она меня схватит. Но у меня не было выбора. Я рвался вперёд, выводя её в единственное место, что могло меня спасти: прямо под дуло фальконета.
За спиной свистнуло, длинная серая рука мазнула по плечу, зацепив сюртук когтями, и я прыгнул — вперёд и вниз, упав в грязь и перекатываясь в ней. Тварь, заревев, рванулась следом, я прыгнул ещё раз, вбок, катнулся в сторону — и в то же мгновение громыхнул фальконет.
Телегу подбросило, Кузьму отшвырнуло назад, фальконет улетел со своего импровизированного лафета, задрав дуло в небо, и было понятно, что второго выстрела ему в этом бою уже не произвести.
Впрочем, второй выстрел уже был не нужен.
Облако дыма, огня и железного лома ударило прямо в тварь с десяти шагов. Обрезки железа, гнутые гвозди, «всякое», которое Кузьма набил в ствол, — всё это вошло в раздувшуюся голову и хлипкое тело одновременно, вспарывая плоть, ломая хитин, корёжа и разрывая водителя на части.
От мысленного вопля, раздавшегося у меня в голове, едва не лопнуло всё, что ещё могло лопаться, в глазах помутнело, из носа снова хлынула кровь, а силы оставили тело. Ноги отнялись, и я упал плашмя в грязь. Лежал, глядя на букашку, которая, не обращая внимания на творящийся вокруг ад, деловито тащила куда-то соломинку прямо у меня под носом, и наслаждался тишиной. Тишиной?
Я перевернулся на спину и сел.
То, что осталось от твари, лежало в двадцати шагах от меня. Расколотая, будто лопнувшая изнутри голова, изрешеченное, порваное на части тело, из которого кое-где торчали гвозди, обрезки металла и какие-то скобы…Кузьма, видно, набил в фальконет всё, что нашёл в кузне.
Гул в голове, преследовавший меня с того момента, как я подошёл к заводику, исчез. Впервые за весь день я наслаждался тишиной: настоящей, полной, без гула и давления. Только треск горящей варницы и чьё-то тяжёлое дыхание рядом.
Я поднялся на ноги. Качнулся, колени подогнулись — Григорий подхватил меня за локоть.
— Барин, вы…
— Живой, — сказал я. — Отпусти, не упаду.
Мужик глянул с сомнением, но отпустил. Я постоял секунду, чтобы убедиться, что действительно не упаду, и огляделся.
Варница горела. Столб огня и искр поднимался к серому небу — высокий, яркий, видный, наверное, до самой деревни. Стены ещё стояли, но уже прогорали насквозь — сквозь дыры было видно пламя, и жар шёл такой, что на двадцати шагах припекало лицо. Что ж, стены — дело наживное. То, что внутри… Посмотрим, но ничего кирпичу и литью медному не станется. Мы сделали самое главное.
Мужики добивали мертвяков, которых отпустил водитель. Отупевших, медленных, слабых, их били топорами и тыкали вилами, вымещая всё накопившееся за долгое время. На лицах людей я впервые видел не страх, а азарт и воодушевление. Для деревни это была победа — большая, громкая, за которую не грех и выпить вечером. И, пожалуй, я даже запрещать не стану. Только проконтролирую, чтобы дозор выставили.