Я листал рукопись, вчитывался в вязь старого языка и ломал голову, пытаясь разобрать написанное… Страница за страницей — какие-то молитвы, непонятные наговоры, рецепты отваров, описания видов нежити, способы вразумления… Про камни, позволяющие усиливать способности — ни строчки.
Сигара дотлела до половины. Крымское убывало. Я перевернул очередную страницу, прищурился, глядя на мелкий почерк, и вздохнул.
— Не там ищешь, — послышалось рядом, и я вздрогнул.
Голос был женский — тихий, с лёгкой хрипотцой. И я его, определённо, уже слышал.
Я вскочил. Стул качнулся, бокал звякнул о чернильницу, сигара полетела на пол — я неуклюже наступил на неё и уставился на стоявшего подле окна призрака.
Полупрозрачный силуэт, сквозь который проступали переплёты оконной рамы. Светлые волосы, убранные назад, простое платье. Лицо — молодое, мягкое, спокойное.
Я стоял и смотрел. И вдруг увидел то, что должен был увидеть давным-давно, когда глядел на себя в зеркало и удивлялся — откуда у потенциального наследника дубравинского шнобеля вдруг взялся такой нос? Тонкий, прямой, совсем не дедов, и даже не отцов… Прищур — да, папенькин. Но глаза из-под прищура — другие. Тёмные, внимательные. Двадцать с лишком лет я принимал их за свои собственные. А они были…
Они были её…
— Матушка? — спросил я севшим голосом.
Призрак чуть наклонил голову.
— Сходил, значит, в дом, — сказала она, и в голосе прозвучала грусть — светлая, тихая, давняя. — И камень приручить, вижу, смог. Значит, и правда тебе дар наш по наследству передался… Я-то надеялась, что стороной обойдёт…
Я смотрел на неё — на ту, чьего облика до недавнего времени даже не знал, и в голове моей роились вопросы. Как у них с отцом всё вышло? Узнал ли дед? Почему мне никто ничего не рассказывал? Что с ней случилось? И почему я вижу именно её призрак?
Словно услышав мои мысли, мать подняла полупрозрачную руку:
— У меня мало времени. Надо о главном. Вопросы — потом. Когда-нибудь.
Я захлопнул уже открывшийся рот и кивнул.
— В книге ты о камне ничего не найдёшь, — продолжала мать. — Он младше книги и тщательно скрывался. Запомни — в нём твоя главная сила и главная слабость. Когда ты с камнем, ты сильнее. Но и слабее тоже. Тебя слышат мертвецы. Они слышат зов камня и идут на него. И не только мертвецы. Другие, такие, как ты — тоже…
— Другие?
— Ну ты же не думаешь, что ты один живёшь с таким даром? — она горько улыбнулась. — Хотя правильнее назвать это проклятием… Но об этом потом. Времени мало, — повторила она. — Тебе нужно набраться сил. Научись пользоваться камнем. Научись питать его. Научись перемещать в него огарочки!
Огарочки? В камень?
— Как? — всё ещё не до конца понимая, о чём речь, спросил я.
— Поймёшь сам. Ты способный, — призрак матери помолчал, и лицо его вдруг стало строже. — Но помни: большая сила — это и большая ответственность. Чем сильнее становится камень, тем громче он будет звать тебя, и тем выше будет соблазн пойти по тёмной тропе. Но как только ты сделаешь первый шаг по тёмному пути, ты уже не сможешь с него свернуть…
— Какая тёмная тропа? Что за соблазн? Поясни!
— Пробуй. Учись, — голос стал тише, мерцание слабело. — Когда научишься — поймёшь. А я приду ещё… Если смогу…
— Подожди! — я шагнул к ней. — Не уходи! Мне нужно…
За окном запели петухи. Один, второй, третий — хриплая перекличка, раздирающая предрассветную тишину.
Призрак матери улыбнулся и исчез.
Я стоял посреди кабинета. Бокал остался на столе, сигара валялась на полу, «Некроника» была раскрыта на бесполезной странице. В предрассветной серости за окном горланили петухи.
Подобрав сигару, я посмотрел на неё и бросил в камин. Сел за стол, одним глотком допил вино и взял в руки камень. Поднеся его к глазам, я посмотрел сквозь него на догорающую свечу. Свет преломился, и внутри будто мелькнуло что-то — искра, блик, тень.
Питать камень. Делать его сильнее. Что ж. Кажется, мой путь — путь экспериментов. Главное — чтобы не завёл на тёмную тропу.
Я выругался и налил себе ещё. Сплошные загадки. Вот хоть кто-нибудь нормально бы пояснил!
Одним махом опустошив бокал, я поставил его на стол и пошёл спать. До утра осталось совсем немного.
Следующий день ознаменовался тем, что приехал Сабуров. Приехал к полудню, со своей ватагой… И выглядел, что он, что его люди, так, будто их прожевало и выплюнуло.
Ватага подъехала к деревне молча, без обычного гогота и собачьего лая. Кони шли понуро, головы их были опущены, и всадники в сёдлах горбились не лучше. Шинель у Сабурова была заляпана грязью до самого воротника, роскошные усищи обвисли, а физиономия приобрела тот землистый оттенок, который бывает у людей, несколько дней не спавших, не евших и видевших при этом такое, что лучше бы не видеть. Из седла он спустился так, будто ему не сорок с чем-то, а все шестьдесят, — тяжело, с кряхтением, держась за луку.