Вот же урод! Нужно было и впрямь дострелить его, да и дело с концом!
Я резко оглянулся, в очередной уже раз поймав на себе чужой взгляд, и снова никого конкретного не заметил. Народу полно, но кто-то явно интересовался моей персоной больше обычного. Понять бы, кто да с какой целью…
Моё внимание снова переключилось на разговор за столом, который сейчас шёл на повышенных тонах.
— А я говорю — нет у меня людей, Сабуров! — громче, чем следовало бы, говорил Щукин. — Какой гарнизон? О чём речь? Ты думаешь, будь у меня людей в достатке, я бы тебе, оглоеду, платил из уездной казны, чтоб твоих головорезов на разведку отправить? У меня самого шиш да маленько, случись чего, на все стены не хватит. А ты — солдаты, гарнизон… Ты что думаешь, у меня тут полк императорской лейб-гвардии расквартирован? У меня самого два калеки в три ряда, и те инвалиды! Так что не может быть даже речи!
— Антон Владимирович, да пойми ты! Орда, ежели досюда дойдёт — тебе ж самому плохо будет! Она ж придёт не так, как сейчас, она в силах тяжких будет! Их на Валуйки напало пятьсот голов, после — под семь сотен стало. А сколько народу жило в тех деревушках, что я потом растерзанными нашёл — тут тебе виднее, сам посчитай, сколько мертвяков теперь на Порхов движется! Ежели они ещё и нас пожрут по дороге…
— Вот как пожрут — тогда и поговорим, — отрезал исправник. Впрочем, тут же объяснился, видя, как наливалось кровью лицо Сабурова. — Ну нет у меня людей, Дмитрий Саныч, не-ту! А есть приказ: гарнизон держать в крепости, экспедиций не проводить, помещикам да дворянам сдерживать мертвяков самостоятельно. Всё, чем я могу тебе помочь — пороха бочонок выделить на оборонные нужды. Да вон ещё… — исправник задумался на миг, потом махнул рукой и повернулся к Калинину. — Сергей Александрович. Александр Алексеевич к нам по делу канцелярскому приехал. Он к тебе завтра зайдёт — ты уж сделай так, чтоб оно в его пользу решилось, добро?
— Всенепременнейше, Антон Владимирович, всенепременнейше, — закивал Калинин, бросив на меня взгляд. — Не извольте беспокоиться. Сделаем всё, что сможем, в лучшем виде.
А вот тут настроение у меня приподнялось. Стало быть, Сабуров с Щукиным уже и моих крестьян выморочных обсудить успел? Ну, хват, ну молодец! М-да. Видимо, если орду сдюжим, придётся его в гости звать, стол накрывать. Я и не надеялся, а оно вон как…
Впрочем, полностью погрузиться в ликование мне не дали два слова, которые я только что услышал в разговоре. И звучали эти слова как «бочонок пороха».
— Спасибо за содействие, Антон Владимирович, — повернулся я к исправнику. — Скажите, а я вот сейчас про порох услышал… Его же всем, кто на пути орды стоит, выделяют, получается? На оборонные нужды? — мой голос звучал слаще шербета, но Щукина было не провести.
Впрочем, то ли и правда он человеком был неплохим, просто строгим, то ли Сабуров был прав, и всё это исключительно от излишней трезвости, только осаживать он меня не стал, лишь засмеялся да отсалютовал чаркой.
— А тебе, Александр Алексеич, палец в рот не клади — по локоть откусишь. Вылитый отец, как есть… Зайдёшь завтра в управу, выпишу тебе бумагу, заберёшь у интенданта свой бочонок. На вас ведь орда и впрямь в первую очередь навалится…
Дальше выпили за щедрость государя — на деле, полагаю, о нуждах дворянства в Порховском уезде знающего только то, что они есть, за сухость пороха, ну и за то, чтоб орда проклятая в болотах сгинула, до нас не добравшись. Ещё через несколько тостов Сабуров начал намекать на поездку к неким дамам, Калинин стал клевать носом, и я засобирался.
— Да ты чего, Дубравин! — гудел на весь трактир Сабуров. — Да поедем кутить! Ночь только начинается!
С большим трудом сумел я его убедить, что нынче мне абсолютнейшим образом не до кутежа, нарвался на шутку о том, что меня, должно быть, ждёт дочка хозяина постоялого двора, откланялся и направился восвояси.
Воздух на улице был прохладным и крепким, аж голова закружилась. Хотя, полагаю, причиной тому была всё же не особенность Порховской атмосферы, а количество выпитого за столом с неугомонным Сабуровым.
Как бы то ни было, настроение у меня было пречудеснейшим, и восвояси я направился, легкомысленно насвистывая популярный мотивчик. Фонари горели хорошо, если через один, и каждый раз, когда я впотьмах спотыкался, свист сменялся приглушённой руганью.
Я уже миновал основную часть пути и углубился в совсем уж тёмные переулки посада, когда сзади послышались шаги. Резко остановившись, я прислушался. Нет, никого, тишина.
Пожав плечами, я пошёл дальше — и шаги тут же послышались снова. Моментально протрезвев, я незаметно положил руку на рукоять сабли.