Дата. Подпись. Печать.
Печать была ещё свежая. Вообще, я сейчас очень зауважал исправника. После вчерашних «Трёх Щук» не только к работе приступил с полной отдачей, ещё и про меня не забыл. Кремень-человек, ничего не скажешь. Может, резковат на слово, может, манера его вести разговор и не самая приятная, но дело делает. И слово держит.
Причём не просто сдержал — сверху насыпал. Порох-то, как обещано, а вот про пули, капсюли и кремни ни одного слова не было сказано. С таким набором уже жить можно, не зажимая каждый выстрел, как нищий зажимает последний сухарь…
Настроение, и без того неплохое после Калинина, подпрыгнуло ещё на пару ступенек.
— Благодарю, — сказал я помощнику, аккуратно складывая бумагу и убирая во внутренний карман. — К интенданту — это куда?
— В крепость, в арсенал-с. Через главные ворота и налево, там указатель. Караульным бумагу покажите — пропустят.
— Благодарю, — повторил я и двинулся к двери.
— Александр Алексеевич! — окликнул помощник. — Их благородие ещё просили передать на словах: «Использовать исключительно для мертвяков, не для дуэлей».
Я хмыкнул и обернулся. Помощник смотрел на меня с совершенно невинным лицом.
— Передайте их благородию мою искреннюю признательность, — сказал я. — И за порох, и за совет.
Я вышел на площадь. Солнце припекало, по мостовой громыхала телега, у собора толклись бабы с корзинами. Обычное утро уездного города, в котором всё на своих местах: исправник ловит утопленников, секретарь оформляет бумаги, а ссыльный барин с некромантическим камнем в кармане идёт получать казённый порох.
Утопленники, значит… Я вздохнул и прибавил шагу.
У интенданта я провозился не меньше часа — пока нашли, пока отсчитали, пока выписали расписку. Пудовый бочонок пороха, десять наборов свинцовых пуль в промасленной бумаге, жестяная коробка капсюлей с казённым клеймом, такая же — с кремнями.
Всё это добро интендант — сухонький старичок в мундире, сидевшем на нём, как на вешалке, — выдал с таким выражением лица, будто у него вырывали зуб. Причём последний. Каждую коробку пересчитал, осмотрел, а бочонок с порохом передавал, как первенца, — двумя руками и с напутственной речью о том, что казённое имущество следует хранить в сухом, проветриваемом помещении и вдали от источников огня. Я пообещал, поблагодарил и вытащил всё это на крыльцо, где ждал Буян.
Достав из седельной сумы ремни, я принялся вязать вьюк. Затянул, подвязал, проверил — сидит крепко, не съедет. Повесил за седло. Буян обернулся, покосился на вьюк и фыркнул — неодобрительно, но без лишней драмы, на которую мой конь был мастер. Не та ноша, чтобы прямо тяжело стало, но своё мнение выразить считал необходимым.
— Потерпи, — сказал я ему. — Скоро домой вернёмся, сахару тебе дам.
Буян фыркнул ещё раз и отвернулся.
Я сел в седло и поехал искать Сабурова. Вчера тот обмолвился, где остановилась ватага — постоялый двор на Мельничной, у северных ворот. Нашёл без труда — двор, собственно, и трудно было не найти: у коновязи стояло полтора десятка коней, а из ворот доносился знакомый собачий лай.
Во дворе у поилки, двое сабуровских мужиков чинили сбрую. Увидев меня, один поднял голову.
— Дня доброго, — поздоровался я. — Мне б Дмитрия Александровича увидеть.
Мужик ухмыльнулся.
— В «Трёх Щуках» с утра заседает. Как ушёл — так и не возвращался. Езжайте туда, ваше благородие, не ошибётесь.
Я покачал головой. Нет, определённо, Сабуров — человек невероятной стойкости. Или невероятной привычки. Или и того и другого. Железо! После вчерашнего — и снова в «Три Щуки», надо же…
Я оставил Буяна у коновязи — рядом с сабуровскими конями, которые приняли его в компанию с лошадиным равнодушием, — подхватил из седельной сумы ранец с Лепажами и кобурами, испрошенными Сабуровым в записке, и пешком отправился в «Три Щуки». Дорогу я уже знал.
В кабаке с утра было пусто. Только пара помятых гусар, невесть как оказавшихся в Порхове, да за дальним столом, у того самого окна, где мы вчера сидели с исправником и Калининым, обнаружился Сабуров. Перед ним стояла кружка пива, а на столе красовалось блюдо с варёными раками, которых Дмитрий Александрович поглощал с таким видом, будто кроме этого занятия более увлекательных в его жизни не существовало.
Рядом с ним сидел незнакомый мне мужик. Был он довольно молод, лет тридцати, крепко сбитый, с загорелым лицом и белёсыми, выгоревшими на солнце бровями. Военная косточка видна была за версту: посадка, разворот плеч. Но при этом какой-то расхлябанный, весёлый, с расстёгнутым воротником мундирной куртки и кружкой пива, в которую он то и дело нырял носом.