— А вот ружьё это твоё, — я кивнул на двустволку у него на плече. — Оно у тебя откуда? Штука дорогая, у мужиков такие нечасто встретишь.
Михаил машинально, привычным движением поправил ремень на плече.
— Это мне ещё отец барина нашего подарил. Пётр Семёнович, царствие ему небесное… Я ж, — он чуть помедлил, — вроде как за главного добытчика в деревне был. Ну и… молодого барина от медведя спас. Давно, ещё когда тот мальчонкой был.
При слове «молодой барин» лицо у Михаила изменилось, будто лимон сожрал. Кровь прилила к щекам, скулы окаменели. Он выдохнул и добавил, едва слышно:
— Будь он неладен. Кто ж знал, что вот так оно обернётся…
— Ясно, — сказал я. — Ну, иди. Располагайтесь.
Михаил кивнул, надел шапку и вышел, мягко прикрыв за собой дверь.
В избе стало тихо. Марфа застыла у печи, Ерофеич — у двери. Я допил чай, поставил кружку на стол и повернулся к старосте.
— Ну что, Ерофеич? Иди сюда, присаживайся. А то маячишь там, как неродной… А ты, Марфа, пойди подыши пока свежим воздухом. У меня сейчас с мужем твоим разговор серьёзный будет.
Марфа тенью выскользнула из избы, а Ерофеич, бледный, как привидение, уселся на лавку с видом человека, которого только что приговорили к смертной казни.
Чует кошка, чьё сало съела! Ладно, сейчас мы узнаем, что там за слухи такие…
И кто их распускает.
Глава 16
Ерофеич сидел на лавке, сцепив руки на коленях, и старательно разглядывал потолочную балку. Смотрел на неё так, будто видел впервые в жизни. Тридцать лет в этой избе живёт, а тут — надо же — балку обнаружил.
— Ну, — сказал я. — Рассказывай.
— О чём, барин? — Ерофеич поднял на меня честнейшие, преданнейшие глаза.
— О барине, конечно, — хмыкнул я. — Какой он фартовый. Какой заговорённый. Как его мертвяки боятся и, того гляди, стороной обходят. С поклонами.
Ерофеич тут же вскинулся, как кот, увидевший собаку.
— А я-то тут при чём, батюшка? Это ж люди про вас говорят, не я! Вы выйдите как-нибудь на улицу да послушайте. Вы ж им надежду дали, барин! Вы ж для них — как… как…
— Ерофеич.
— … как свет в окошке, вот! — победно закончил тот, решив, видимо, что удачное сравнение всё спишет.
— Ерофеич, — повторил я терпеливо. — Допустим, люди говорят. Допустим, свет в окошке. Но в других-то деревнях про это откуда узнали? Михайлов Погост — это двенадцать вёрст по лесу, через мертвяков. Как слухи туда добрались?
— Дык вон Мишка-то пришлый верно сказал, барин! Слухи — они ж как пташки! — Ерофеич всплеснул руками. — Вылетели — и поди поймай! Разве ж за ними углядишь?
— Красиво, — кивнул я. — А вот мне интересно: как эти пташки наш частокол перепорхнули? Из-за ворот-то кто их выпустил?
Ерофеич захлопал глазами. Кажется, на этот вопрос заготовленного ответа у него не нашлось.
— Ерофеич, — сказал я. — Давай проще. Без пташек. Как слухи дальше деревни ушли?
— Ну… — он замялся. — Мож, через коробейника. Мож, ещё как…
— Какого ещё коробейника? — я непонимающе посмотрел на Ерофеича.
— Дак есть у нас один, Гордей. Из вольных. Катается между деревнями с сынками, значится, на свой страх и риск, скупает всякое, меняет на разное. Мы ему шкурки сдаём, что Григорий добывает. Ну и соли берём, когда есть, иголок, ниток, того-сего…
Интересно. То есть, в разгар мертвяцкого мора между деревнями катается вольный торговец. Либо отчаянный, либо безумец, либо заработки настолько хороши, что стоят риска. Впрочем, кто-то же должен — без такой вот мелкой торговли деревни не то чтобы умерли, но жить в них стало бы значительно тяжелее.
— А почему я его никогда не видел? — спросил я.
— Дак он к нам обычно и не заезжает, барин. На перекрёстке ожидает, что по дороге в паре вёрст. Ему к нам ехать — крюк, да и прибыли мало, деревня-то маленькая. Проще на перекрёстке обождать, мы сами к нему выходим. Когда мальчишек посылаем, когда из баб кого с ними отправляем…
Я на секунду прикрыл глаза.
— Мальчишки с бабами, значит, да? Пара вёрст, за частоколом. Через лес, где мертвяки бродят. Правильно понимаю? Ничего не упустил?
— Ну мертвяки, ну бродят. Дык что ж теперь, барин? — Ерофеич, кажется, даже обиделся. — Не жить, что ли? Вы уж не обессудьте, но мы и до вас так жили и сейчас продолжаем. Крутиться-то как-то надо. Соль сама себя не купит. Да и Гордей днём ездит, на дороге-то днём не так опасно, мертвяки днём вялые, вы и сами знаете…
Я знал. Ещё я знал, что «не так опасно» и «безопасно» — это две очень разные вещи, и что любого мертвяка, даже вялого, мальчишке двенадцати лет от роду хватит за глаза. Но ещё я понимал, что Ерофеич был прав: до моего приезда деревня как-то жила, торговала, крутилась, и если я сейчас всё это запрещу — лучше от этого никому не станет. Только злее будут. Но порядок навести придётся. Хотя бы мужика приставить вооружённого, или мальчишкам поджигу выдавать… Впрочем, это потом. Сейчас разговор не об этом.