Возле садика меня что-то насторожило, и я сбавил шаг, а после и вовсе остановился, пытаясь понять, что мне показалось странным. Принюхавшись, я понял.
Запах. Тонкий, цветочный, едва уловимый — мята, ромашка и ещё что-то, чему я не знал названия, но что уже однажды чуял. И даже помнил, при каких обстоятельствах.
Я облокотился о низенький заборчик и стал ждать. Между яблонями, едва различимыми в темноте, мелькнула тень — и замерла.
Некоторое время ничего не происходило. Тень стояла за деревом и, видимо, надеялась, что я пройду мимо.
— Будет тебе прятаться, — сказал я в темноту. — Выходи, я тебя видел.
Пауза. Потом из-за яблони шагнула Настасья — и даже в темноте было заметно, что ей неловко.
— Доброго вечера, барин.
— Доброго вечера, Настасья. Чем обязан?
— Вы говорили, что я могу в ваш садик наведываться, — она чуть приподняла корзинку, накрытую тряпицей. — Вот, пришла кое-что посадить. Там, у дальней стенки, место хорошее, солнечное…
— Говорил, — кивнул я. — И слов своих назад не забираю. Вот только не говорил ли я тебе, что по ночам по деревне одной лучше не ходить?
— Говорили, барин, — Настасья быстро овладела собой и заговорила смелее. — Да только заработалась я. Пока отвары поставила, пока зелья перебрала — глядь, уже и стемнело. А что, проводить хотите?
Я усмехнулся. Кажется, в прошлый раз она о подобном и слышать не хотела. Даже фыркнула, когда я предложил — мол, не хочу, чтоб деревенские видели да судачили. А тут вдруг такое? Ну-ну.
И тут меня вдруг захлестнуло бесшабашной удалью. Может, от раздражения на Ерофеича, может, от усталости, а может — от того, что после всех этих тайн, клятв и недомолвок захотелось чего-то простого и живого.
— Хочу, — сказал я. — Но сначала хочу на добро добром ответить. Пойдём со мной. В прошлый раз ты меня угощала — в этот я тебя угощу.
— В гости, что ли, приглашаете? — в голосе её мелькнула улыбка.
— А почему нет?
— А что скажут в деревне завтра? У вас же нынче полон дом гостей.
Я устало вздохнул.
— А не плевать ли, что завтра скажут? Обо мне и так, как выяснилось, многое говорят. Да и спят они давно уже. Пойдём. Мне твоя помощь нужна.
— Никак поранились? — голос девицы тут же зазвучал обеспокоенно, по-деловому.
— Нет. Другого рода помощь, — я понял, как это прозвучало, и поспешил добавить: — Показать тебе кое-что хочу. Разобраться никак не могу.
— Ну, раз помощь — как я откажу?
Настасья вышла из полумрака, и я, наконец, разглядел её как следует. Белая рубаха, расстёгнутая на пару пуговиц, сверху — цветастый сарафан, перехваченный пояском. Тёмные волосы рассыпались по плечам, в руке — неизменная корзинка.
— Прошу, — я пропустил её вперёд.
В доме было тихо. Валуйковские бабы уложили детей, и с первого этажа доносилось только мерное сопение да изредка сонное бормотание какого-то малыша.
Мы пробирались по лестнице, как двое заговорщиков, замирая каждый раз, когда ступенька скрипела под ногой. Настасья обернулась, прижала палец к губам и беззвучно рассмеялась. Я закатил глаза. Ссыльный барин крадётся по собственному дому, чтобы не разбудить чужих детей. И смех и грех.
В кабинете я бросил ранец на пол, зажёг свечи и растопил камин. Пока огонь разгорался, достал из шкафа два фужера, откупорил бутылку крымского и разлил в оба густое, тягучее вино. Из ранца вытащил купленные у трактирщика ветчину, сыр, хлеб, расстелил на столе чистое полотенце, нарезал. Усевшись, принялся разжигать сигару — душа желала отдыха.
Настасья сидела в кресле, держала фужер двумя руками и принюхивалась. Носик её чуть сморщился.
— Что не так? — спросил я.
— Не обращайте внимания, барин, — она отмахнулась. — Я просто больше к натуральному привыкла. К ягодному, к медовому… А это, — она покрутила фужер, — кислое какое-то. И голова от него назавтра болит, говорят.
Я хмыкнул. Деревенская целительница оказалась утончённее иных петербургских дам, которым крымское заходило за милую душу.
— Так в чём вы ждёте помощи, барин? — Настасья отпила глоток, поставила фужер и выжидающе на меня посмотрела.
Я затянулся сигарой, выпустил дым к потолку и некоторое время молчал, раздумывая. Потом отпер ящик стола, достал «Некронику» и положил перед Настасьей.
Та поморщилась от дыма, но книгу взяла. Аккуратно, бережно. Раскрыла, провела пальцем по странице, перевернула, ещё одну, ещё…
— Интересная книга, — сказала она задумчиво. — И старая. Очень старая. Этому переплёту лет сто, не меньше. А бумаге — и того больше.