Она подхватила корзинку, шагнула к двери, остановилась на пороге и обернулась.
— Вы хороший человек, Александр Алексеевич. Не хотелось бы, чтоб вы по чёрной тропе на тёмную сторону пошли. Лучше бы вы этот камень не находили.
Она бросила на меня быстрый взгляд и вышла, прикрыв за собой дверь. Ни скрипа, ни шороха — будто её и не было.
Я сидел в кресле, докуривал сигару и смотрел, как огонь в камине обгладывает полено. Сегодняшний день породил очень много вопросов — а ответов взять и неоткуда. В ящике стола лежала древняя книга, написанная, когда мертвяки впервые ходили по земле. В кармане сюртука лежал камень, который усиливал мой дар, помогал управлять мертвяками и дважды спас мне жизнь… И от которого, по словам Настасьи, лучше избавиться. Камень, который достался мне от матери.
И будто бы все вокруг меня знали больше, чем говорили — один я, как неразумный слепой котёнок тыкался по углам в поиске ответа — и не находил. Просто замечательно!
Выругавшись, я бросил недокуренную сигару в камин, допил вино и отправился спать.
Утро вечера мудренее? Не факт. А вот вымотался я за сегодня капитально — и морально, и физически. Так что подумаю обо всём этом завтра.
Если время на размышления будет.
Глава 17
Проснулся я от крика петуха, который устроился прямо под окном и орал так, будто от его воплей зависела судьба мироздания. Разлепив глаза, я уставился в потолок и некоторое время лежал, прислушиваясь к ощущениям.
А ощущения были паршивые. В висках тупо ныло — то ли от сладкого крымского, то ли от вчерашних разговоров, да ещё перед глазами стояло лицо Ерофеича, — каменное, незнакомое, с этим его «хоть секите, барин». Эх. Много бы я сейчас отдал за возможность перевернуться на другой бок, натянуть одеяло на голову и проспать до обеда. А лучше и вовсе до ужина.
Но увы, дела сами себя не сделают, и дел этих было в избытке. Новые беженцы, которым нужно определить место, оборона, которая выстроена хорошо, если наполовину, орда, которая всё ближе с каждым днём и неизвестно откуда явится… А ещё и бочки с дёгтем и смолой имеются, из которых предстоит сварить что-нибудь полезное…
Эх, петербургская вольница — балы, карты, утренний кофий с булочками… Как же ты далека! Впрочем, от кофию я бы и сейчас не отказался.
Я сел на кровати, потёр лицо ладонями, натянул штаны с сапогами и вышел во двор. Парочка вёдер ледяной воды из колодца быстро привели меня в чувство. Хорошо! Вот теперь жить можно. Сейчас бы ещё позавтракать — и буду готов к любым подвигам.
Обтёршись рубахой, я вернулся в дом, поднялся по лестнице — и замер.
У двери в кабинет стояла девка. Молодая, круглолицая, в чистом переднике, с аккуратно заплетённой косой. В руках она держала поднос, на котором шкворчала яичница с салом, лежала половина краюхи свежего хлеба и дымилась кружка чего-то горячего, тёмного, пахнущего почти как…
Кофе? Сердце моё дрогнуло.
Нет, не кофе. Цикорий, который ушлые лягушатники приспособили вместо кофия, когда англичане им блокаду устроили. Но на безрыбье, как говорится…
Кажется, я овладел не только некромантическим даром, но теперь и мысли материальными делать научился. Подумал о завтраке и кофии — и вот, пожалуйста. Научиться бы ещё таким же манером создавать порох и серу — и вообще никаких проблем в жизни не останется.
— Барин, вы где откушать изволите? — девка присела в подобии книксена, от которого поднос опасно накренился. — В спальне стол накрыть или в кабинете?
— В кабинете, — сказал я, посторонившись.
— Сей момент.
Девка юркнула мимо, расстелила на столе полотенце, расставила всё быстро и ловко — видно было, что не первый раз прислуживала. Выпрямившись, она сложила руки на переднике.
— Ещё чего изволите?
— Нет, пожалуй, — я сел за стол и подцепил вилкой яичницу. — А ты кто такая вообще и откуда взялась?
— Валуйковская я, барин. Глафирой звать, Глашей. — Она улыбнулась открыто, бойко. — Меня тётка Матрёна за вами приставила. Сказала, коли уж мы ваш дом заняли, так надо хотя бы барину пособить. А то непорядок — барин без прислуги, сам себе и кашу варит, и одёжу стирает. Так что если чего надобно, вы обращайтесь.
При этих словах она определённо стрельнула глазками. Или мне показалось? Впрочем, не имеет значения. Яичница была горячая, хлеб свежий и ароматный, а цикорий оказался вполне сносным, если не особо вспоминать вкус настоящего кофия.
— Понял, — сказал я, прожевав. — Нужно мне кое-что, Глафира, раз ты вызвалась. Вон в спальне у кровати одежда дорожная валяется — её бы в порядок привести.