Вскоре показалась изба за невысоким забором. Изба, кстати, крепкая, ладная — небогатая, но ухоженная. Крыша перекрыта явно недавно, наличники на окнах резные, крыльцо подметено. Чистенько и аккуратно. Приятно.
Дойдя до невысокого заборчика, я остановился и присвистнул.
Садик за забором производил впечатление. Не чета тому запущенному клочку земли у барского дома, куда Настасья ходила за травами. Здесь грядки были вскопаны и укрыты рогожей, кое-где уже пробивалась ранняя зелень. Вдоль забора росли кусты смородины, голые ещё, но подрезанные, подвязанные. У южной стены избы — низенький парничок из жердей и промасленной холстины, под которым, видимо, подрастала рассада. И всё расчерчено по грядкам с такой тщательностью, что впору было заподозрить немецкую кровь в хозяйке. Земля ещё не отошла толком, а Настасья уже вовсю готовилась к сезону.
Хм, выглядит так, будто садик у барского дома был не столько необходимостью, сколько поводом. Может, там и впрямь росло что-то, чего здесь не было, но глядя на это великолепие, сомнения закрадывались.
Я толкнул калитку, прошёл по дорожке из плоских камней, поднялся на крыльцо и постучал.
Из-за двери донёсся раздражённый окрик:
— Закрыто! Сюда нельзя ходить, сколько раз говорила! Кто там? Что случилось?
Я хмыкнул. Вот тебе и тихая, лукавая Настасья с бойкими глазами. Оказывается, может быть и вот такой — злой, колючей, как ежиха, которую разбудили не вовремя. Забавно. И, пожалуй, даже располагает.
— Ну раз нельзя — тогда я как-нибудь в другой раз, — сказал я и сошёл с крыльца.
За спиной лязгнул засов, скрипнула дверь.
— Ваше благородие?
Я обернулся. На пороге стояла Настасья. Рукава рубахи закатаны до локтей, руки перепачканы чем-то жёлто-зелёным — то ли пыльца, то ли растёртые листья… Волосы собраны в узел на затылке, из которого выбились пряди. На щеке — мазок того же жёлтого. И выражение лица — от раздражённого к смущению и обратно, и всё это за одну секунду.
— Простите, барин. Я думала, это опять кто-то из деревенских. Повадились ходить, то зуб болит, то дитё не спит, то корова не доится… Случилось чего?
— Да нет, — сказал я. — Просто минутка свободная выдалась. Первая за три дня, если честно. Решил зайти, спросить у тебя кое-что, но, вижу, не вовремя…
— Да вы проходите, — она отступила в сторону.
— Так ведь нельзя же, — я кивнул на дверь.
— Вам, — она сделала ударение на этом слове, — можно.
Мне не осталось ничего, кроме как развести руками, усмехнуться и войти.
Внутри было… интересно. Вот, пожалуй, самое точное слово. Не бедно, не богато — интересно. Печь, лавки, стол — всё как в любой избе. Но на этом сходство заканчивалось.
Под потолком висели пучки трав — десятки пучков, сотни, перевязанных бечёвкой и развешанных на жёрдочках так густо, что потолка было почти не видно. Пахло сложно и пряно, и с каждым шагом менялся запах — мята сменялась полынью, полынь — чем-то цветочным, сладким, отчего слегка кружилась голова, этот запах переходил в терпкий, почти мускусный…
На полках вдоль стен были расставлены глиняные горшочки с деревянными крышками, каждый был подписан аккуратным почерком. Рядом — мешочки из грубого полотна, перевязанные разноцветными нитками. Стеклянные бутылки с тёмными и светлыми жидкостями. Сушёные грибы на нитке, связка чесноку. И книги — три или четыре потрёпанных тома на отдельной полочке, прикрытые чистой тряпицей.
Я невольно вспомнил подвал на Ведьмином острове, где хранились материнские вещи. Похоже, очень похоже — та же логика расположения, тот же принцип: всё под рукой, всё на своём месте, каждый горшочек знает своё имя. Только там было заброшено и пыльно, а здесь всё живое, рабочее, тёплое…
— Присаживайтесь, барин, — Настасья кивнула на лавку у стола. — Чаю?
— Не откажусь.
Она засуетилась у печи — привычно, ловко, без лишних движений. Сняла с крюка глиняный чайник, плеснула кипятку в кружку, бросила щепоть чего-то из одного мешочка, щепоть из другого… Отвар зашипел, запахло цветами, целым букетом, и от этого букета в голове как-то сразу прояснилось, будто протёрли мутное стекло.
— Цветочный, — сказала Настасья, ставя кружку передо мной. — Бодрит, голову чистит и настроение поднимает. Это если совсем коротко.
Я благодарно кивнул и отпил из кружки. Чай был горячий, чуть горьковатый, и с приятными медовым послевкусием. Хорошо…
Пока пил, я огляделся. На рабочем столе у окна были нож, каменная ступка, горстка засушенных лепестков жёлто-зелёного цвета. Рядом — банка, в которой таких лепестков было ещё с полфунта. И немного порошка, в который Настасья, видимо, уже успела часть растолочь, прежде чем я её прервал своим визитом. Вот этой пыльцой у неё и были перепачканы руки.