Было в этом что-то… правильное. Смотреть, как кто-то занимается своим делом — настоящим, не из-под палки, а потому что умеет и любит. Как Кузьма у наковальни. Как Григорий в лесу. Как Настасья — здесь, среди своих горшочков и трав.
— Так зачем пришли, барин? — спросила она, присев напротив и обхватив ладонями свою кружку. — Чего спросить-то хотели?
Я помолчал, собираясь с мыслями. Потом решил — а чего тянуть? — и рассказал.
Всё без утайки. Про призрака матери, что указала мне дорогу на ведьмин остров. Про Никодима. Про клятвы, что связывали и живых, и мёртвых. Про то, что написано в «Некронике» — что призраками становятся только невинно убиенные, и это означало, что и Никодима, и мою бедную мать, которую я не знал и не помнил, кто-то убил…
О том, что совсем не понимаю, что с этим всем делать — тоже рассказал, хоть и было это необязательно. Просто хотелось облегчить перед кем-то душу. Перед кем-то, кто поймёт, о чём я говорю. Устал я весь этот груз в себе тягать, если честно…
Настасья слушала, не перебивая, и по мере моего рассказа лицо её менялось. При упоминании матери она нахмурилась, при слове «убита» — сжала губы. Когда я дошёл до клятв, медленно опустила кружку на стол. Когда я замолчал, она тоже молчала — долго, с минуту, может больше.
— Про призраков я вам ничего не скажу, барин, — произнесла она наконец. — Мой дар — другой природы. Я их чувствую — как сквозняк, что ли, или как холодное пятно в тёплой комнате. Но не вижу и не слышу. Так что тут я вам не помощница. Да и с клятвами не помогу. Я ж не знахарка, не ведунья. Простая деревенская травница. Знаю, как отвар смешать, чтоб бодрил и спать не давал. Знаю, как здоровье вернуть. Знаю даже, как мертвяцкую порчу вытянуть. Но это…
Она покачала головой.
— Слыхала, что такое бывает. Мать упоминала. Но подробностей не знаю.
Я вздохнул. Чего-то подобного я и ожидал, но всё равно было досадно.
Настасья молчала, глядя в стол. Потом подняла голову, и я увидел, что лицо у неё изменилось. Раздражение, с которым она открыла дверь, и деловитость, с которой заваривала чай, — всё это ушло. Осталось что-то другое. Тихое. Грустное.
— Значит, вашу мать убили, — сказала она медленно, будто пробуя слова на вкус. — Значит, правда. Я… подозревала. Слухи-то ходили разные. Старики шептались, что не своей смертью ушла. Но одно дело слухи, а другое… — она помолчала. — Я ведь её помню, барин. Смутно, совсем мала была. Но помню. Добрая была, приветливая. Меня по голове гладила, пряник дала как-то. И улыбалась так… тепло. А потом — раз, и нету. И никто ничего не говорит, только шепчутся по углам.
Она не договорила. Помолчала, потом заговорила — тише, другим голосом:
— Моя мать тоже… Не так, конечно. Её не убивали. Она просто… не смогла. Столько людей вылечила — от лихорадки, от морового поветрия, от укусов мертвяцких. Когда лихоманка ходила, полдеревни спасла. Дни и ночи напролёт, от постели к постели, и ни одного не потеряла, ни единого! А потом у соседки коровы передохли, — голос Настасьи стал жёстче. — А кто виноват? Травница, конечно. Ведьма. Порчу навела, не иначе. Побежали к батюшке, батюшка побежал к исправнику… Пришлось уходить. Ночью, с узелком, как тати… Мне семь лет было. Дед ваш приютил, царствие ему небесное. Единственный, кто не побоялся. А мать… она после того побега уже не оправилась. Будто надломилось что-то. Всех лечила, а себя — не смогла. Сгорела, как свечка…
В избе было тихо. За окном догорал закат, и последний свет ложился Настасье на лицо, высвечивая скулы и тёмные ресницы. Печь негромко потрескивала, пахло травами и цветочным чаем, и вся обстановка — тёплая, тесная, уютная — была такой, что хотелось остаться и никуда не уходить. По щеке Настасьи покатилась одинокая слезинка, разделяя щеку на две равные части…
Неожиданно для себя самого я протянул руку и стёр слезу кончиком пальцев. Кожа у неё была тёплая и гладкая, и палец мой, за последние дни покрывшийся мозолями и ссадинами, на этой коже смотрелся грубо и неуместно.
Настасья повернулась ко мне. Глянула тёмными, блестящими глазищами — и я утонул. Она смотрела прямо на меня, и во взгляде этом было столько всего, что я, повидавший за свою короткую жизнь немало женских взглядов, вдруг оробел и дрогнул.
Я потянулся к ней — за цветочным ароматом, к приоткрытым губам. Она подалась навстречу. Между нами оставалось ладонь, не больше, я уже чувствовал на своём лице её дыхание, и запах её — мяты, цветов, юности и невинности…
И в этот момент внутри меня что-то лопнуло.