Гордей мотнул головой.
— Кони с ума сходят, барин. Мертвяков чуют — дуреют, храпят, слушаться перестают. Далеко я так не уеду — либо понесут в канаву, либо падут. А посреди ночи в голом поле остаться, одному, без стен… — он покачал головой. — Уж простите, не хочу.
— Ладно, — кивнул я. — Оставайся. Однако смотри: у нас тут даже бабы готовы с ордой биться. Отсидеться не получится. Будем сидеть — всех сожрут.
— Да нешто я не понимаю, барин? — Гордей выпрямился и расправил плечи. Сыновья за его спиной тоже подтянулись — молча, разом, как по команде. — Будем биться. Я да два сына моих — считай, три добрых ствола. Не первый год по дорогам катаюсь, стрелять умею, и мальцов научил. Не подведём.
Широкомордые «мальцы», как один, кивнули.
— Степан! — крикнул я. — Принимай пополнение!
Тот подошёл, оценил Гордея с сыновьями одним взглядом и молча кивнул на правый фланг. Коробейник подхватил ружьё и потрусил к частоколу, сыновья за ним.
Я огляделся. Мужики были на местах. У бойниц — стрелки, на вышечке — Григорий с фальконетом, на второй — расчёт Дуры. У ворот — кузьмовская адская машина, рядом с которой сам «собретатель» что-то лихорадочно подкручивал, а Прошка стоял с кувшином наготове и бледным лицом…
Готовы, вроде как, — в очередной раз подумалось мне.
Подбежал запыхавшийся, красный, как варёный рак, Ерофеич.
— Барин! Все бабы и дети в доме, двери заперты! Кто стрелять может — те на стенах! Запас воды притащили! Я тут остаюсь или?..
— Тут, — сказал я. — На тебе тыл. Подноси припасы, следи, чтоб раненых к Настасье тащили, если вдруг будут. И держи людей в порядке. Паника начнётся — гаси. Как хочешь, хоть ухватом.
— Понял, барин, — Ерофеич кивнул. — Сделаем.
Он убежал, а я на секунду остался один. Мысль была простая и дурацкая: интересно, есть ли у меня время покурить? Нет, наверное. Жаль.
Я поднялся на вышечку к Григорию и выпрямился во весь рост. Ветер ударил в лицо, принёс запах дыма и сосновой смолы. На фоне полной луны угрожающе маячил лес. И где-то за ним, совсем уже рядом, шла орда.
Снизу на меня смотрели лица. Много лиц. Мои крестьяне, валуйковские, михайловские, Гордей с сыновьями. Перепуганные, бледные, с белыми от напряжения пальцами на прикладах. Но — на местах. Никто не побежал. Стояли, ждали. Ждали, что я скажу.
Я вздохнул. Ров, частокол, фальконет, фузеи — всё это хорошо. И всё это бесполезно, если люди, которые должны защищать деревню, сами не верят в свою победу. Чтобы победить, нам не оружие нужно — хотя и без него никуда. Нужна вера. И, кажется, кроме меня, здесь нет никого, кто мог бы сказать этим перепуганным мужикам, что смотрят снизу на вышку, что-то такое, от чего им станет не так страшно. Или хотя бы — от чего страх отодвинется на задний план и уступит место чему-то другому.
— Слушайте меня! — я ударил ладонью по перилам вышки так, что дерево загудело. — Головы подняли! Все сюда смотрите!
Гул внизу стих. Люди жались к частоколу, стискивали фузеи побелевшими пальцами. Я видел их страх. И знал: либо сейчас страх сожрёт их, и мы проиграем, либо они сами сожрут этот страх и станут крепче.
— Сюда идёт орда. Вы все это знаете. Мы все к этому готовились — и, к сожалению, дождались. И вот сейчас вы стоите здесь и дрожите так, что оружие в ваших руках ходит ходуном. Вы боитесь.
По рядам пробежал ропот.
— Я знаю, что боитесь, — продолжил я. — Но бояться — нормально. Я тоже боюсь. Но стою здесь — и не сдвинусь. И вы будете стоять так же. А знаете, почему?
Ропот перерос в настоящий гул.
— Потому что больше здесь стоять некому, — рубанул я. — Вы думаете, они идут за вашей деревней? — крикнул я. — За вашими избами? За скотиной? Нет! Они идут за вашими бабами, за детьми, за вашими матерями, что сейчас молятся по хатам! И кроме вас, защитить их некому!
Я обвёл рукой ров, частокол, вышки, стоявшие у заборов.
— Посмотрите вокруг! Мы не в чистом поле стоим! У нас ров! У нас крепкий частокол! У нас фальконет! У нас порох и пули! А главное — у нас есть руки, которые умеют держать оружие, разум, и горячие сердца, которые ещё живы! А что есть у них?
Я сплюнул вниз, в темноту за частоколом.
— Гниль. Кости. Трупный смрад. Да, они не чувствуют боли, не знают страха. Но и думать они не умеют! Мертвяк прёт вперёд, пока ему башку не разворотит пуля! Так сделайте это! Для этого вы здесь и стоите!
Кто-то нервно хохотнул. Уже хорошо. Смех — первый враг паники.
— Каждый из вас сегодня стоит не просто за деревню. Сегодня каждый из вас — стена. Пока вы держите фузею, пока заряжаете, пока жмёте на спуск — эта деревня жива! И запомните: нежить побеждает только тех, кто заранее решил умереть!