Я подался вперёд, почти рыча:
— А мы умирать не собираемся!
И тут уже откликнулись. Сперва несколько голосов, потом с десяток, два…
— Не собираемся!
— Вот так! — гаркнул я. — Пусть идут! Пусть лезут в ров! Пусть ломают ноги о колья! Сегодня они узнают, что такое русский мужик, когда ему есть кого защищать!
Снизу донеслось, уже не дрожащее, а злое:
— А если всё ж прорвутся, барин?
Я усмехнулся, сбросил с плеча штуцер и взвёл курок.
— Тогда будем бить их прикладами. Рубить топорами. Рвать зубами — как они собираются рвать нас. Но назад никто не побежит. Потому что за нашими спинами — наши дома.
Я поднял оружие над головой.
— Мы выстоим! Потому что мы — люди. А они — всего лишь мёртвые! И пока в нас есть ярость, вера и воля — никакая нежить нас не сломит!
Мой голос зазвенел и замолк. Несколько секунд царила тишина, а потом над частоколом прокатился рёв. Злой, живой… Человеческий.
— Отобьёмся, — сказал я, дождавшись, пока он затихнет. — Обязательно отобьёмся. Мы — русские. С нами Бог! Ура!
— УРААААААА! — громыхнуло над деревней, так, что у коновязи шарахнулись кони.
Я обвёл взглядом линию обороны и удовлетворённо кивнул. Возможно, это не самая изящная речь, которую я произносил в жизни. Возможно, где-нибудь в Петербурге надо мной бы посмеялись. Но здесь, в деревне, на которую через считаные минуты хлынет орда мертвецов, эти слова легли как надо.
Я видел, как распрямились плечи, как побелевшие пальцы перехватили оружие покрепче, как дед Игнат сплюнул, перекрестился и буркнул что-то матерное в адрес нежити.
Колокол замолчал.
Стало тихо. Так тихо, что я слышал, как потрескивал огонь, облизывающий факел на вышке, как сопел Прошка у телеги, и как где-то в барском доме плачкал ребёнок — тоненько, надрывно, и мать его тщетно пыталась успокоить. Потом и ребёнок затих.
Я стоял на вышечке и смотрел на дорогу. Луна светила на все деньги, тени ползли по поляне, и лес за рвом стоял чёрный, неподвижный, будто нарисованный. И в этой тишине, в этой темноте, я вдруг с пронзительной ясностью осознал, что всё решится прямо сейчас. Всё, ради чего я рыл, строил, валил лес, крутил патроны, ругался с Ерофеичем и пил цикорий вместо кофия, вся эта жизнь, которую я незаметно для себя полюбил, — сейчас либо устоит, либо нет.
Потом где-то вдали хрустнула ветка. И ещё одна. И ещё.
Из-за поворота дороги из вечернего сумрака вышли первые мертвяки.
Сначала — один. Высокий, тощий, в лохмотьях, которые когда-то были армяком. Шёл, покачиваясь, загребая ногами, и голова его моталась из стороны в сторону, будто принюхивался.
За ним — ещё двое. Потом — пятеро. Потом — десяток. Они выходили из-за деревьев, вываливались из кустов — и всё шли, шли, шли. Серые, грязные, оборванные фигуры, которые двигались тупо, прямо, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и не замечая этого.
И это только первые ряды. А за ними шли ещё. И ещё. Они выходили из леса, как вода выходит из берегов — медленно, неумолимо, заливая дорогу, обочины, нераспаханное поле перед деревней. Тёмная, шевелящаяся масса, от которой тянуло таким духом, что у меня даже на таком отдалении перехватило горло. Мертвечина. Сотни трупов, идущих в одном направлении. К нам.
Кто-то внизу охнул. Кто-то тихо, сдавленно выматерился. Дед Игнат перекрестился — размашисто, широко, — и сплюнул через левое плечо.
Гордей не соврал. И, пожалуй, не преувеличил. Их было много. Очень много. Передние уже подходили к бурелому на дальнем краю поляны, а задние всё ещё выходили из леса, и конца этому потоку видно не было.
Камень в кармане запульсировал теплом. Где-то там, среди этой массы был водитель, и моей задачей было его найти. Если не найду…
Но это потом. Сейчас — бой.
Я положил руку на эфес сабли, проверил терцероль в кармане и крикнул вниз, стараясь, чтобы голос не дрогнул:
— Без команды не стрелять! Подпускаем ближе! Григорий — фальконет по моей команде! Остальные — ждём!
Выдохнув, я до боли стиснул зубы и сжал камень в кармане.
Сейчас мы посмотрим, кто кого — мёртвые живых, или живые — мёртвых.
Глава 21
Вышедшая из-за облаков луна заливала поле густым молочным светом. Я стоял на вышечке, вцепившись в перила, и считал.
Считать было трудно. Мертвяки сливались друг с другом, задние ряды терялись в темноте, и вся эта масса шевелилась и перетекала, как каша в котле. Но даже на глаз — много. Гордей говорил «голов восемьсот», и, похоже, не привирал.
А вот тех, что выделялись из общей массы, я разглядел хорошо. И выругался.
Ядро толпы составляли откормленные мертвяки. Штук пятнадцать, может, двадцать. Раздутые, как мельник, и покрытые хитином, как та тварь, что я уложил на Ведьмином острове… По флангам, двигаясь на четвереньках, отталкиваясь от земли всеми четырьмя конечностями и за каждый прыжок покрывая сажени полторы, двигались те, кто уже начал меняться, но ещё не принял окончательную форму. Скользили тени собак, размеренно шагали свежие мертвяки… Вся эта мёртвая армия с её рядовыми и офицерами, двигалась в нашу сторону, движимая лишь одним — голодом.