Я помолчал. Соблазн был велик — кивнуть, сказать «договорились» и закрыть вопрос. Но если бы всё было так просто…
— Одно дело — хотеть, Петри. Другое — как это оформить. Чужих крепостных к себе просто так не перепишешь, тут бумаги нужны, разрешение, канцелярия уездная, казённая палата — мороки на полгода, и это если никто палки в колёса не вставит. А вставят непременно.
Петри кивнул — видно было, что он об этом думал.
— Понимаю, ваше благородие. Но покуда бумаги те делаются — мы бы тут жили. И работали. А там, глядишь, и утрясётся как-нибудь.
Утрясётся…
Я вздохнул.
Вообще, его предложение звучало разумно. И по совести говоря, вариантов у меня было не так чтобы много. Отказать — и остаться с неполными двумя десятками мужиков и шестью поджигами против шестисот мертвяков? Арифметика не в мою пользу.
— Ладно, — решился, наконец, я. — Живите. Ерофеича слушайте, он тут за старосту, как ты уже понял. Глупостей не творите. Избы ладим — селитесь, обживайтесь. Мужиков завтра ко мне пришли, познакомиться хочу, посмотреть, кто на что годен. А я пока подумаю, как лучше всё обставить. Но — сам понимаешь. Закон есть закон. Если вдруг в уезде заупрямятся — я против них не попру, придётся выдавать вас. Не в беглые же вам идти. Пока так, а там… Там, может, и видно будет.
Петри поднялся и просиял, словно у него с души камень свалился. И я его понимал. Тревожила людей неизвестность. А тут хоть что-то понятно. Хотя на деле — ничегошеньки.
— Спасибо, ваше благородие. Не пожалеете.
— Посмотрим, — сказал я. — Иди, Петри. Поздно уже. А с людьми твоими я завтра поговорю, скажу, когда собрать их надо будет. Так и передай.
— Скажу, ваше благородие. Непременно скажу, — он поклонился и вышел, тихо притворив дверь.
Я посидел минуту, глядя на закрытую дверь. Снизу было тихо — дети уснули, бабы угомонились. Только ветер гудел за окном да где-то за стеной шуршали мыши.
Вздохнув, я убрал книгу в ящик.
Походило на то, что завтрашний день снова обещает быть трудным. Впрочем, с того момента, как уехал я из Петербурга, каждый день был не из простых, а самый лёгкий — вчера. Пожалуй, стоит к этому привыкнуть, тогда, глядишь, и жить станет попроще — если заранее не ждать ничего хорошего.
Кажется, я начинал понимать, почему у моих мужиков лица такие угрюмые.
Ещё раз вздохнув, я закрыл ящик с книгой на ключ, забрал со стола свечу и отправился спать.
Глава 3
Утром я встал затемно, спустился во двор, привычно облился ледяной водой из колодца, оделся и засел за стол в кабинете.
На столе лежали лист бумаги, чернильница и огрызок пера. Свечу я зажигать не стал — за окном уже серело, и света хватало, чтобы рисовать. А рисовать я собирался схему обороны Малого Днища, и для этого мне нужна была ясная голова и никаких отвлекающих шумов снизу, где бабы ещё спали вповалку вместе с детьми.
Я макнул перо в чернила и начал.
Деревня… Вытянутый овал частокола, внутри — улица, избы по обе стороны, барский дом на холме, церквушка. Мельница стояла отдельно, за частоколом, ближе к запруде. Заводик — ещё дальше, на отшибе. Слева было озерцо, справа — поле, а за полем — лес. За лесом лежала дорога, если можно назвать дорогой колею, по которой я когда-то приехал сюда из Петербурга. С востока не было ничего. Мёртвая земля, леса и болота почти что до самых Валуек, которых уже нет.
Я обвёл частокол жирной линией, поставил несколько чёрточек, потом пририсовал два квадратика — один у ворот, второй с противоположной стороны. Подумал, добавил полукруг перед частоколом. Ещё подумал, нарисовал за рвом щетинистую линию. Отложил перо и посмотрел на получившееся. Для планов Суворова не годилось, но для деревенского барина, который последний раз чертил схемы на уроках фортификации в кадетском корпусе, вполне сносно.
Оставалось убедить в этом остальных.
К восьми утра в моём кабинете было не протолкнуться.
Григорий, входя, как обычно, задел макушкой притолоку — даже здесь, и поморщился. Встал у стены, привалившись плечом, и скрестил руки на груди. На плече висел неизменный штуцер, за поясом — подаренный пистоль. Лицо у егеря тоже не изменилось и выражало нечто среднее между скукой и равнодушием. Однако я знал, что охотник слушаел внимательно, анализировал и делал выводы.
Ерофеич суетился у двери, пытаясь одновременно и сесть поудобнее, и быть наготове, если барин прикажет бежать куда-нибудь. В итоге староста застрял в полуприсяде на краю принесённой лавки, как курица на насесте.