— Подпорки! — заорал я. — Тащите подпорки, живо!
Откуда-то, будто из-под земли, возник плотник Степан. Прижал секцию брусом, вогнал пару костылей, подпёр, проверил, подёргал, сорвал с пояса топор, достал откуда-то из фартука несколько гвоздей, и, не говоря ни слова, принялся деловито прибивать расшатавшиеся доски. Топор стучал ровно и часто, словно это был обычный рабочий день в Малом Днище.
Отступив на шаг, я привалился к забору и перевёл дыхание. Вроде отбились. Внутри больше никого нет. Нет же?
Я огляделся.
На земле валялись трупы. Две борзых — одна с развороченной из фузеи башкой, вторая с раскроенным черепом. Двое обычных мертвяков, в лохмотьях, заколотых вилами, и ещё один порубленный топором. Я потянулся вокруг Даром и не увидел ни одной твари. Да, отбились, и прореху заложили. Малой кровью откупились, получается… Хотя тот мужик в расшитой рубахе, которого мне пришлось добить, с этим явно бы не согласился.
В нескольких шагах от пролома, привалившись к стене избы, стоял дед Игнат и невозмутимо перезаряжал фузею. На лбу у деда кровоточила ссадина, борода была перемазана чем-то бурым, а на груди расплывалось тёмное пятно.
— Ранен? — спросил я.
Дед поднял голову и посмотрел на меня так, будто я спросил что-то неприличное.
— Эт не моя, — буркнул он, кивнув на пятно. — Эт ихняя, мертвяцкая.
Позади, в отдалении, грохнул фальконет, и по деревне прокатилось эхо. Ему ответила Дура, рявкнув с соседней вышки. В воздух один за другим взлетали горящие горшки — рыжие кометы чертили дуги в ночном небе. Стрелки без команды лупили залпами из бойниц. Где-то кто-то отдавал команду «второй номер, заряжай!», кто-то просил патронов, кто-то подносил воду…
В целом, казалось, что держимся. Что победа если не близка, то хотя бы возможна…
Я вытер саблю о мертвяцкие лохмотья, убрал её, перезарядил Лепаж, сунул его в кобуру и двинулся обратно. Уже не бегом — предыдущий забег вкупе с использованием Дара, изрядно меня обессилил. А ведь ещё ничего не закончилось…
Добравшись до вышечки, я поднялся обратно к Григорию. Лодыжка, подвёрнутая при прыжке, ныла, но в целом жить было можно. Наверху Григорий, как всегда, спокойный и невозмутимый, заканчивал перезарядку фальконета.
— Заряжен, — сказал Григорий, не оборачиваясь, и кивнул на мой штуцер, стоявший у перил.
— Спасибо, — кивнул я, забросил ружьё на плечо, упёрся руками в мокрое дерево и посмотрел на поле.
Всё пространство ото рва до частокола было завалено мертвяками. Упокоенными и ещё шевелившимися, но уже не опасными. Ров был полон доверху — тела набились сплошь, и по этому мосту из мёртвой плоти лезли новые, спотыкаясь, проваливаясь, выбираясь и снова устремляясь вперёд — но уже куда как в меньшем количестве.
Засечная черта местами горела. Бурелом на дальнем краю поляны тоже занялся, и в свете этого пожара поле выглядело так, как, наверное, выглядит ад. Если он существует. Впрочем, насчёт этого сомнений у меня не возникало. Судя по тому, что я увидел за последний час, ад действительно существовал. И располагался он в Псковской губернии.
Но мы держались. Из бойниц, уже без команды, по готовности, ахали ружья. В небо то и дело отправлялся новый горящий горшок — и там, куда он падал, среди мертвяков начинались суета и суматоха. На соседней вышке снова рявкнула Большая Дура — и сразу несколько мертвяков, подобравшихся на дистанцию выстрела, превратились в кашу.
Нежить всё так же лезла к забору, но делала это уже медленнее, реже, не единой плотной массой. В душе забрезжила лёгкая надежда. Неужели отобьёмся? Неужели получится?
Я положил руку на камень, чтобы видеть дальше, чем были способны глаза. Тот отозвался привычным ровным теплом, успокаивая головную боль и придавая сил. Выровняв дыхание, я потянулся Даром…
И отшатнулся.
Я не увидел, нет — ощутил. Как чувствуешь лицом жар от костра, как ощущаешь дуновение ветра кожей… Вот только ветер тот был зловонным и напитанным смрадом.
Из-за леса к Малому Днищу шли мертвяки. Новые. Десять. Двадцать. Пятьдесят…
Я считал, стиснув зубы, впившись пальцами в камень. Семьдесят. Сто. Сто двадцать…
Они выходили из-за леса — колонна за колонной, шеренга за шеренгой, — и конца им не было видно. На второй сотне я сбился и бросил считать, потому что считать стало бессмысленно.