Вместо роты кавалерии, вместо обоза с пушками, я разглядел малочисленный клин всадников. Десятка полтора, не больше… Грохнул дружный залп, за забором грянуло жиденькое «УРА!», и клин кавалеристов ринулся в отчаянную атаку.
Полтора десятка всадников, может чуть больше, вырвались из-за леса и врубились во фланг орды на полном скаку. Впереди в свете костров было видно здоровенного мужика в расстёгнутом мундире, с саблей в одной руке и пистолем в другой. Конь под ним — вороной, мокрый от пота, с бешеными глазами — шёл галопом прямо через мертвяков, давя их копытами и грудью.
Сабуров. Будь я проклят, если это не он со своей ватагой! Но что же он делает? Их же сожрут к чертям свинячьим!
— Это что?.. — Михаил поднял голову. — Что там такое, барин?
Я не отвечал.
Сабуров. Дмитрий Александрович, сукин ты сын! Но откуда? Как? Среди ночи, за двадцать вёрст от родного Логвинова… Неужели бросил всё и пришёл на помощь?
Впрочем, это сейчас было совершенно неважно. Важно было то, что ватага, все полтора десятка бойцов — на конях, с саблями, с ружьями, — врезалась в мертвяцкую массу с фланга и рубила её, как капусту. Сабли взлетали и опускались, в упор гремели выстрелы, кони храпели и давили тварей копытами. Ряды орды смешались — задние напирали на передних, передние разворачивались навстречу новой угрозе, и на несколько минут мертвяцкая волна, катившаяся к барскому дому, споткнулась.
Мужики на баррикадах заорали. Кто-то швырнул шапку, кто-то палил в воздух от восторга — пока Егор не гаркнул «патроны береги, дурья башка!».
Я не орал. Я смотрел.
Потому что видел то, чего мужики не видели. Полтора десятка всадников — это много, когда бьёшь врага врасплох, на скаку, с фланга. Когда мертвяки не ожидают и строй их ломается. И мало — когда противников сотни.
Ватага увязала. Кони замедлялись, вязли в мертвяцкой каше, отказывались идти вперёд. Мертвяки хватали за удила, за стремена, за ноги всадников. Один конь споткнулся и рухнул на колени — всадник вылетел из седла и пропал в серой массе. Взвился и вдруг резко оборвался крик боли. Другой конь закрутился на месте, дико ржа, сбрасывая мертвяка, вцепившегося в круп…
Надолго их не хватит. Минут пять, может быть десять, пока кони не падут или не взбесятся окончательно. Сабуров оттянул на себя часть орды — но только часть. Остальные по-прежнему лезли к нам.
Десять минут. Пятнадцать, если повезёт. Это всё, что у меня было. В отчаянной попытке придумать, как спасти не только своих людей, но и ватагу Сабурова, ринувшуюся в бессмысленную атаку, я впился в камень и потянулся Даром туда, откуда били сотни зелёных лучей. Туда, где прятался водитель.
Магический фон сотнями ревуших демонов ударил прямо в мою несчастную голову. Сотни огней — тусклых, ярких, мерцающих — сливались в сплошное зарево, гудели на одной ноте, и продраться через этот гул было всё равно что пытаться расслышать шёпот посреди сельской ярмарки.
Я стиснул зубы, вцепился в камень так, что ногти побелели, и начал пробираться сквозь шум. Слой за слоем. Мимо обычных огарков — тусклых, одинаковых, безликих. Мимо откормленных — ярких, злых. Мимо борзых — быстрых, юрких, скользких на ощупь, будто мокрые угри…
Из носа потекло. Я знал, что долго не продержусь — голова и без того гудела после удара по борзой, и Дар слушался всё хуже и хуже. Я будто снова продирался через болотную жижу по пояс в трясине. Но я тянулся дальше и дальше, туда, где за спинами основной массы должен был стоять тот, кто всем этим управлял.
И нашёл.
Далеко. На самой опушке, в лесу горел не огонёк — пылал костёр. Полноценный, яркий, жаркий костёр, от которого тянулись нити — десятки, сотни нитей — к каждому мертвяку в орде. Именно там, будто паук в центре паутины сидел тот, кто и был постановщиком всего этого кошмарного спектакля. Водитель.
Я открыл глаза и сплюнул кровь из прокушенной насквозь губы. Руки тряслись, в висках стучало, перед глазами плыли кровавые пятна. Но я его нашёл! Я знал, где он, и знал, что если добраться до него, если уничтожить того, кто дёргает за ниточки мёртвых марионеток, атака захлебнётся.
Да, мертвяки всё ещё будут опасны, но они уже не будут действовать, как единый, слаженный механизм. А с разрозненной ордой, лишённой управления, мы уж как-нибудь разберёмся. Не говоря уже о том, что с наступлением утра и восходом солнца лишённые водителя мертвяки попросту разбредутся по окрестностям. И это будет означать конец орды.