— Готовы? — спросил я.
Гордей стукнул по крыше — готов, мол. Рядом сурово закивали мужики.
Ну, поехали!
— Залп! — заорал я.
Грянуло. Жидко, нестройно — но мертвяков перед баррикадой посшибало, и на несколько секунд улица расчистилась.
— Баррикаду!
Мужики навалились на телегу, сдвинули, открывая проход, Гордей хлестнул вожжами, гаркнул что-то неразборчивое, и четвёрка рванула.
Лошади пошли с места в галоп. И не потому, что Гордей их так выучил — они просто понесли, обезумев от мертвяцкого духа, от огня, от воплей и запаха смерти, которым провоняло всё Малое Днище.
Гордей на козлах свистел и выкрикивал, погоняя коней, не сдерживая их, давая волю, но направляя в нужную сторону. Меня качнуло и приложило о стенку фургона. Ну, теперь или пан, или пропал.
Кибитка загрохотала по улице, подпрыгивая на колдобинах. Железные ободья колёс стучали по утоптанной земле. Мертвяк, не успевший убраться с дороги, ударился о борт и отлетел в сторону, как тряпичная кукла, второй попал под колёса — хрустнуло, кибитку тряхнуло, — и мы пронеслись дальше. Мимо горящей Аниськиной избы, мимо колодца, мимо растоптанного огорода…
Мертвяки шарахались от несущейся четвёрки, за которой горомыхал, болтаясь из стороны в сторону, окованный железом и ощетинившийся шипами фургон. Кого не успевали сбить кони, того доставали борта. Глухие удары, хруст, скрежет — кибитку мотало из стороны в сторону, я вцепился в лавку и держался как мог.
— Пролом! — крикнул снаружи Гордей. — Держитесь там!
Я глянул в бойницу и увидел обрушенную секцию частокола у самых ворот. Поперёк дороги валялись брёвна, брели мертвяки — не объехать. Гордей залихватски свистнул, в воздухе пропел кнут, и лошади, которые, казалось, и так неслись на исходе сил, резко ускорились. Фургон подпрыгнул, опасно накренился, а в следующую секунду оказался за частоколом.
Затрещали под колёсами остатки заструги, о стены то и дело слышались глухие удары — с таким звуком врезались в фургон мертвецы. Одного из них насадило на шипы, тварь зарычала и сунула рожу в бойницу. Михаил вскинул ружьё, нажал на спуск — и рожа исчезла, а мы принялись кашлять от затянувшего фургон дыма, пытаясь услышать хоть что-то сквозь звон в ушах.
Фургон опасно накренился, когда Гордей повернул лошадей, чтоб не угодить в ров, качнулся — и снова выпрямился. Поле! Прорвались!
Но радоваться было рано. Едва мы выскочили в поле, проскочив чистую площадку, оставленную между рвом и бруствером для проезда, как скорость резко упала. Мертвяки здесь покрывали землю едва ли ковром, колёса вязли в телах, а лошади спотыкались, перейдя с галопа на тяжёлую, натужную рысь. Кибитку трясло на каждом шагу, будто по булыжной мостовой ехали, только булыжники были мягкие и шевелились.
— Пошли, родимые! — орал Гордей, нахлёстывая. — Пошли, пошли, выносите!
Лошади тянули. Медленно, из последних сил, но тянули. Вот только помимо упокоенных мертвяков здесь были и другие…
Гордей вскрикнул, когда первый мертвяк бросился на лошадей, я высунулся из бойницы и выстрелил из штуцера, тут же вернувшись назад для перезарядки. Мертвяк упал с простреленной головой, но на его место тут же кинулся другой.
Грохнула двустволка Михаила — раз, другой, и охотник освободил место, надкусывая патрон и работая шомполом.
— Пошли, пошли! — надрывался на козлах Гордей. Я боялся даже представить, каково сейчас ему — в отличие от нас, сидящему на открытом облучке и настёгивающем коней. С правой стороны грохнула фузея одного из его сыновей, его место тут же занял брат.
— Вперёд, вперёд, родимые!
Вот только родимым вперёд было уж некуда.
Шустрый мертвяк кинулся с четверенек, впился в шею лошади и та обезумела. Дёрнула в сторону, остальные всхрапнули и ринулись в противоположную. Фургон качнулся, я не удержался и от души приложился зубами о ствол штуцера.
Ещё один мертвяк ринулся вперёд и запрыгнул на загривок переднего жеребца. Тот заржал, и ржание это было похоже на человеческий крик боли и отчаяния. Фургон дёрнулся и почти что встал. Оставшиеся две лошади пытались тянуть — но сил их не хватало. Гордей снаружи прокричал что-то, грохнуло два выстрела, и фургон встал окончательно.
Через секунду на крыше что-то заскрежетало, Гордей откинул люк и буквально свалился на нас с двумя дымящимися пистолями в руках.
— Всё, барин, — выдохнул он, перезаряжая пистоль. — Приехали. — Не смог Сивку с Гордым мертвякам на прокорм оставить, сам застрелил, — чуть ли не со слезами на глазах объяснил Гордей, поймав мой вопросительный взгляд. — Дальше мы уже не поедем…