Рамзай рассмеялся, смехом, от которого у адъютанта побежали мурашки по спине:
— Мир? Они окружили нас как волки овец и говорят о мире?
В подвалах костела собралось человек двадцать — студенты, ремесленники, несколько женщин в трауре. Все вооружены. В центре — молодой человек с горящими глазами, известный только по фамилии — Вержбицкий.
— Русские заперты в трех районах, — он тыкал пальцем в самодельную карту, — но у них есть артиллерия у Замковой площади.
— Мы достанем пушки, — хрипло сказал седой кузнец, показывая связку гранат.
Женщина в черном, бывшая гувернантка русского генерала, разложила на алтаре бумаги:
— Вот расписание смен караулов. Вот планы казарм.
Где-то наверху зазвонили колокола — не к обедне, а тревожно, набатом. Все замерли.
— Они идут, — прошептал Вержбицкий.
Рота капитана Лихачева отступала к Замковой площади, отстреливаясь от невидимого врага. Солдаты спотыкались о баррикады из перевернутых телег и мебели. Каждые пятьдесят метров кого-то подстреливали.
— Ваше благородие, — закричал молодой солдат, — они стреляют из наших же ружей!
Лихачев понял это сразу — характерный свист пуль Минье был знаком.
«Предатели в арсенале», — мелькнула мысль.
Вдруг из подворотни выскочил мальчишка лет десяти и швырнул что-то. Капитан инстинктивно закрыл лицо руками. Взрывом ему оторвало три пальца.
— Гадина! — закричал солдат и выстрелил в ребенка.
Мальчик упал, но за ним из всех окон, из всех подворотен хлынул огонь. Последнее, что увидел Лихачев — женщину на балконе, заряжающую карабин. На ней было голубое платье, как на балу…
Первые лучи солнца осветили страшную картину. Весь центр Варшавы был в баррикадах. Над ратушей развевалось бело-красное знамя. Где-то у реки еще шла перестрелка, но русские гарнизоны были окружены в трех котлах.
В Бельведере Рамзай стоял у разбитого окна, глядя, как к дворцу подтягиваются повстанцы. Они несли огромное знамя с орлом, короной и надписью: «ЗА НАШУ И ВАШУ СВОБОДУ».
— Ваше превосходительство, — адъютант протянул ему пистолет, — приказ?
Генерал посмотрел на оружие, потом на карту. В Модлине стояли верные войска. В Бресте — еще больше. Но между ними и Варшавой — сотни верст и тысячи повстанцев.
— Готовьте белый флаг, — неожиданно сказал он. — И найдите мне того… как его… Вержбицкого.
Адъютант остолбенел. Впервые за ночь в кабинете стало слышно, как тикают карманные часы генерала, те самые, что ему вручил лично император…
Январский ветер выл над Варшавой, разнося запах гари и пороха. Город, еще вчера казавшийся мирным, превратился в ловушку. Русские гарнизоны, застигнутые врасплох, оказались рассечены, но настоящий ужас начался за пределами столицы.
Глава 4
Зима, отступившая было перед затянувшейся оттепелью, снова захватила город. Холодным мартовским вечером я торопливо шел по коридорам Зимнего дворца, пытаясь согреть озябшие руки.
Снаружи свистела метель. Сквозняки пробивались даже сквозь прочно запертые оконные рамы, воя в опустелых покоях. Дворец выглядел еще мрачнее чем в день похорон, стекла его окон покрывала изморозь, отражавшая тревожно колеблющиеся язычки свечей.
Сразу же, после погребения своего отца, Александр II отправил всю семью в Москву. От греха подальше. Туда же по большей части укатил и двор. Так что в Зимнем император оставался один, не считая слуг и охраны.
Перед дверью императорского кабинета застыли гвардейцы, казавшиеся обледеневшими истуканами. Несколько мгновений спустя дверь открылась, и войдя, я увидел императора, сидящего в кресле у окна. Его профиль выделялся на фоне окна. И казалось, что волосы самодержца тронуты серебряной пылью седины.
— Государь! — сказал я, поклонившись.
Император спокойно посмотрел на него, и выражение его лица было сосредоточенным и немного печальным.
— Что скажете, Алексей Петрович? — спросил Александр II, аккуратно касаясь пальцами хрустального бокала с вином. Голос его прозвучал ровно, но в глазах читалась глубокая озабоченность.
— К сожалению, ситуация остается сложной, ваше величество, — ответил я, сохраняя спокойствие. — Бомбардировка наших укреплений продолжается едва ли не ежедневно, неприятель стремится продавить нашу оборону.
Император тяжело вздохнул, коснувшись тыльной стороною ладони лба.
— Они хотят сломить наш дух, заставить отказаться от сопротивления, — тихо сказал он. — Но мы не можем уступить. Народ должен видеть, что власть действует решительно и смело.