С одной стороны, это по-дурацки, но с другой – она публичная фигура, и я не чувствую себя виноватым в том, что сделал это.
Любой может набрать в гугле «Дрейк Бенсон» и прочитать о моих ранних годах в хоккее, профессиональной карьере и даже истории знакомств.
Это не чертовски секретный материал, запрятанный в недрах ФБР. Я не сделал ничего плохого.
— Было интересно? – спрашивает Евангелина, повторяя мою позу, скрещивая руки на груди. — Тебе было смешно читать все эти сплетни обо мне?
Смешно? В этом не было ничего смешного. Мне стало чертовски грустно за нее – грустно так, что я даже не ожидал, что такое возможно.
— Я читал только о твоей семье, о твоем отце, – вру я, не желая признаваться, что читал гораздо больше.
Ее хмурый взгляд становится еще более выразительным, и я вдруг понимаю, что это может быть проблемой. Спортивные парни и упоминания об отце – это триггеры для нее. Почему?
— Евангелина, послушай, мне очень жаль. Я сделал это только потому, что не мог тебя понять. Никаких других причин. – Я улыбаюсь ей, опуская руки к бокам и засовывая их в задние карманы. — Это было просто любопытство.
Я не должен смотреть на нее так, как сейчас. И все же ее темно-зеленые глаза смотрят на меня исступленно, пока она продолжает пристально смотреть на меня.
Ноздри раздуваются, и она поджимает губы. Нижняя губа более пухлая, и из-за этого рот кажется полнее, чем есть на самом деле.
Евангелина сильно отличается от девушек, с которыми я встречался за последние восемь лет, но одно могу признать с легкостью: она сногсшибательна. И мне даже нравится на нее смотреть.
Она выдыхает долгий, полный раздражения вздох и тоже опускает руки на бока.
— Неважно.
Снова протягиваю руку, но она игнорирует ее и, прихрамывая, идет к входной двери. Внимательно слежу за ней и провожаю взглядом ее тело.
Она определенно занимается спортом.
Гладкая, подтянутая спина – лучшее доказательство часов, проведенных в спортзале. Узкая талия плавно переходит в округлые бедра. У нее совершенно аппетитная попка и такие длинные ноги, что у меня в голове возникает совершенно неприличный образ...ее ног, лежащих на моих плечах.
Проклятье.
Наверное, мне стоит начать пользоваться мозгом, а не другой головой. Это избавит меня от многих неприятностей. Особенно когда речь идет о моей соседке.
Не думаю, что она очень уравновешенный человек. «Пламенная» и «страстная» – вот два слова, которые приходят мне на ум. И уж точно не «спокойная» и «рассудительная».
— Куп, впусти меня, – с шипением говорит Евангелина, пытаясь протиснуться мимо своей собаки. Купер даже не шелохнулся, только вжался головой в ее ногу, чтобы она его погладила. Она стонет, но кладет ладонь ему между ушей и теребит шерсть. — Ты такой хороший мальчик, правда? Просто счастлив видеть меня дома. Ты скучал по мне?
Он лает, и я мгновенно напрягаюсь, инстинктивно расправляя плечи. Господи Иисусе. Одна собака – это все, что нужно, чтобы мои страхи вернулись?
Это даже не чертовски смешно. Делаю глубокий вдох и выдыхаю через рот, наблюдая за Евангелиной и Купером.
То, как этот огромный пес демонстрирует свою привязанность к хозяйке, успокаивает мое учащенное сердцебиение и выравнивает дыхание.
Наверное, приятно возвращаться домой к человеку, который всегда рад тебя видеть. Я никогда не испытывал ничего подобного, даже с Жанель, когда мы жили вместе. Это многое говорит о том, насколько несчастной была моя жизнь в отношениях...а я даже не осознавал этого.
— Почему ты все еще здесь? – Я выныриваю из своих мыслей и опускаю глаза, встречаясь с взглядом Евангелины. — Мне не нужна твоя помощь.
— Дай мне посмотреть твою лодыжку, и я уйду.
— Какую часть фразы «мне не нужна твоя помощь» ты не понял? – ворчит она, но поворачивается на каблуке и делает шаг вперед. Болезненное хныканье, вырвавшееся из ее уст, не оставляет у меня никаких сомнений. Я закатываю глаза и закрываю дверь, шагая внутрь. — Я не...
Обхватив ее за талию, притягиваю к себе.
— Ты хочешь. Перестань бороться со мной, пожалуйста. Я помогу тебе и быстро избавлюсь от тебя. Обещаю.
Она мгновение смотрит на меня из-под нахмуренных бровей, а потом кивает.
Обхватив меня рукой за шею, прижимается своим бедром к моему. Аромат ее духов окутывает нас обоих, и я удивляюсь, как это возможно, чтобы кто-то так хорошо пах и выглядел после пробежки. Это, блять, незаконно, клянусь.
— Где ты хранишь свою аптечку? – спрашиваю я, отгоняя порыв взглянуть на ее декольте.
Я здесь, чтобы помочь.
— На кухне.
Она указывает на коридор.
Мы пересекаем гостиную, Купер следит за каждым нашим шагом, и она ведет меня на кухню. Обняв Евангелину за плечи, я помогаю ей сесть на стул, а затем отступаю назад и наблюдаю за ней.
Она наклоняется и снимает кроссовок и носок, гримасничая, пока они не падают на пол. Уголки ее рта опускаются, когда она дотрагивается кончиками пальцев до лодыжки. Сжимает брови и закрывает один глаз, когда чуть сильнее надавливает на лодыжку.
— Черт возьми, – бормочет она, медленно выпрямляя спину. — Больно.
— Конечно, больно, – фыркаю я, заслужив неприятный взгляд в свою сторону. — Можно?
Она хмыкает, но вытягивает ногу перед собой. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы сдержать смех.
Евангелина не оценит этого и снова попытается со мной спорить. А мне это не нужно, потому что я действительно хочу ей помочь.
Опускаюсь перед ней на колени и беру ее ногу в руки, осторожно осматривая опухшую область. Ничего серьезного, насколько я могу судить, но все же предпочел бы, чтобы она сегодня осталась дома. Все заживет довольно быстро, если она будет отдыхать, прикладывать лед и носить повязку для компрессии.
— Ну как? – спрашивает Евангелина, ее голос звучит хрипло. — Каков вердикт?
— Ты вывихнула лодыжку, – отвечаю я, блуждая взглядом по ее ноге. Ногти на ногах покрашены в красный цвет. Красные ногти, красные кроссовки, красная заколка в волосах. Сейчас я не удивлюсь, если ей нравится пользоваться красной помадой. Уверен, ей это идет. — У тебя есть лед?