С поляны доносится оклик: «Барнабо! Барнабо!» Вернулся Бертон, его друг. Вот он, на пороге, в рамке дверного проема, через который льется солнце. Раненный в ногу, Бертон хромает.
– Прощай, Барнабо, – говорит он, а потом улыбается.
Барнабо встает и, не находя слов в ответ, протягивает Бертону руку.
– Как твоя рана?
В гостиной тишина; на солнце набегают облака.
– Пустяки все это, – отмахивается Бертон; и через несколько минут добавляет: – Куда думаешь отправиться?
– Не знаю. Правда не знаю. На Пороховую вершину…
Оба улыбаются. Вот они выходят из дома, но сразу останавливаются. Еще недавно дверь была выкрашена свежей зеленой краской. Теперь она облупилась. И кто-то вырезал ножом: «Сан-Никола». Внизу следы от тяжелых кованых сапог: лесничие, возвращаясь домой, толкали дверь ногами. Каменные ступени за считаные месяцы истерлись; по ним ползают муравьи. Барнабо, слегка склонив голову, внимательно разглядывает все это.
Они с Бертоном вместе идут через луг; по скалам ползут размашистые тени. Друзья шагают медленно, глядя на землю. Ни тот ни другой не замечает, что ворона следует за ними, с трудом передвигаясь короткими прыжками. Они пересекают луг, направляясь не к дороге, что ведет в Сан-Никола, а к Дому Марденов. Бертон нарочно выбрал этот путь, чтобы друг не подумал, будто он решил проводить его до самой границы знакомого горного края. Барнабо, впрочем, совсем не размышляет об этом.
– Надолго они тебя разжаловали? – спрашивает Бертон своим чистым голосом.
– На три года. Разве не помнишь? И похоже, что… – Барнабо вздыхает.
Они на опушке леса. Слова не идут. Барнабо лишь кивает с задумчивой улыбкой в сторону высокой скалы, такой царственной под ослепительными лучами солнца. И обнимает Бертона. А потом шагает прочь.
13
Итак, Барнабо покинул Новый дом лесничих и, пройдя под пологом деревьев, сел на поляне. Он долго не отводил взгляда от горной цепи; надвинулись плотные, тяжелые тучи. Барнабо обступили вершины – недвижные, суровые, грозовые.
Он снова закинул рюкзак за плечи. Посмотрел на скалы, помрачневшие перед грозой, на безбрежные леса и на дымку, что стлалась над долинами далеко внизу. Впереди расходились две тропы: одна вела к старому Дому Марденов, другая спускалась по склону и упиралась в недостроенную дорогу, о которой в свое время столько толковали.
Поразмыслив, Барнабо выбрал вторую. Над горами столпились тучи, но ниже, над лесом, небо оставалось ясным. Шаг и еще один. Барнабо шел не спеша. Только теперь он вспомнил о вороне и обернулся посмотреть, летит ли она за ним. Нет, не видать. Значит, птица тоже не стала покидать горы, и это понятно. Барнабо прибавил шагу.
Незаконченная дорога вымощена булыжником: камни, все как на подбор, уложены ровно, края гладко обтесаны и ладно пригнаны друг к другу, по обочинам невысокая насыпь для укрепления; работа сделана на совесть. Правда, между булыжниками уже проросла трава и на многих участках камни расшатались и стали крошиться.
Хотя Барнабо шел вниз, все равно было жарко. С рюкзаком на плечах он вспотел. Заведя правую руку за плечо, чтобы поправить ружье, – по старой привычке, – он коснулся пустоты.
Сан-Никола он, ясное дело, обошел стороной, иначе местные стали бы докучать ему напрасными вопросами. Вечером Барнабо завернул в остерию, которая стояла в ельнике у моста. Внутри никого не оказалось. Он вышел и сел на скамейку перед крыльцом. Отсюда были видны только Три вершины, которые возвышались над Сан-Никола; они напоминали причудливые башни, парившие над лесом. Путь до них неблизкий – несколько часов до подножия.
Подъехала повозка, груженная еловыми бревнами. С нее слезли осанистый здоровяк и еще двое ростом пониже, в одних рубашках, – наверное, дровосеки. Сев за стол в остерии, они принялись громко разговаривать. То и дело до Барнабо долетали обрывки фраз. Эти трое ссорились из-за денег. А потом вдруг рассмеялись. А повозка так и стояла посреди дороги.
– Эти американские пилы пустили в ход два года назад, – говорил один из рабочих. – Ну да, два, не больше. Триста лир стоят. Бьюсь об заклад, они ничем не лучше наших.
– Что, даже по прочности?
– Какая там прочность, не смеши. Разницы никакой. Уж я-то знаю.
Зубчатые скалы черны под грузными тучами. Слышны отголоски грома: он катится из самых дальних далей.
Шлеп, шлеп. В пыль падают дождевые капли, дорога становится пестрой. Барнабо встает со скамейки, берет свой рюкзак и заходит внутрь остерии. Один из лесорубов, сперва не заметивший его у крыльца, узнает форменную куртку лесничего и говорит: «Добрый вечер».