Опустилась вечерняя прохлада. Барнабо вернулся в дом и пошел в обшитую тесом гостиную первого этажа. Набирая дров, чтобы разжечь камин, он смотрит в окно на цепь гор в лучах заката и чувствует, как ночь медленно просачивается в комнаты; о чем-то жалуется ветер; вдалеке кукует кукушка.
Барнабо сел у огня. Еще шагая через лес, он надеялся наконец обрести в этом доме покой и зажить, как раньше. Но сейчас ему тревожно: он по-прежнему ждет чего-то – в точности так, как ждал все эти годы. Двадцать пятого сентября он сможет доказать, что кое-чего да стоит.
Барнабо легко приспособился к одинокой жизни. Кстати, каждый день по утрам и вечерам мимо его дома проходит долговязый лесоруб, который живет чуть выше Сан-Никола. Ему лет сорок, он добрый малый, хотя и не слишком разговорчив, трудится весь день не покладая рук. Барнабо даже из дома слышно, как стучит его топор. Вечером, когда лесоруб проходит мимо, Барнабо угощает его граппой, и они перебрасываются парой слов.
Иногда, когда над лесом пролетают стаи ворон (обычно они спускаются с Голой вершины и направляются к Сан-Никола), Барнабо свистит – протяжно и с переливами, как свистел, подзывая свою ворону. Кто знает, может быть, она все-таки не умерла и кружит над здешними краями. Но всякий раз вороньи стаи продолжают свой размашистый, чинный полет над черным лесом, то и дело раскатисто каркая.
В горах все по-прежнему, однако Барнабо чувствует себя здесь совсем не так, как раньше. Как он ни старается, даже в самые погожие дни ему не удается ощутить красоту раннего утра, которая была у него на ладони в те дни, когда он служил лесничим.
Солнце встает над Пороховой горой и закатывается за Зеленым хребтом. Дни – один другому под стать. По совету лесоруба Барнабо начал вырезать из дерева ложки, а иногда и фигурки – забавы ради. Потом, купив в Сан-Никола краски, он расписывал их. Этим ремеслом можно было бы и денег заработать.
Как-то утром Барнабо подстриг бороду, начистил ботинки и отправился за водой на родник, что был неподалеку; вернувшись домой, он выстирал белье, развесил его сушиться и позавтракал. Теперь он пытается наигрывать что-то на аккордеоне; между тем со стороны Пагоссы, осажденной черными тучами, доносятся раскаты грома. Падают дождевые капли, гулко стуча по оцинкованной крыше. Вдруг с тропы, что ведет из долины, долетают голоса. Это идет Баттиста Форниои, а с ним охотник, получивший разрешение промышлять в этой части леса. Крепкий человек лет сорока. Похоже, ему нравится здесь.
– Чу́дные места, – говорит он, – в самом деле чу́дные. Когда-нибудь я тоже попробую обосноваться тут.
Охотник ставит свое двуствольное ружье в угол комнаты и кладет сумку на стол. Форниои, как обычно, скуп на слова.
– Не покормите ли нас? – спрашивает охотник у Барнабо. – Сытным бульоном, например, а? Только сварите побыстрее, не мешкайте, если можно.
Сперва Барнабо не ответил ему и даже слегка побледнел.
– Что? Бульон? Сытный бульон? – глухо переспрашивает он чуть погодя. И чувствует на себе взгляд Форниои, не дающий никакой подсказки. Сквозь дверной проем он видит еловую чащу, которая неуклонно чернеет; слышится извечный речитатив кукушки, рассеянный по долине. Барнабо разворачивается к гостю и, опустив глаза, достает кастрюли и разжигает огонь в печи; на его губах улыбка.
Утром Барнабо пришлось встать в пять часов, чтобы сварить «господину» кофе. Вскоре охотник с Форниои уходят, взяв курс на Голую вершину. После грозы, что пришла накануне вечером, лес еще хмурый, но небо расчистилось. Барнабо берет свое ружье, запирает дверь дома и поднимается к скалам.
Утро сегодня точь-в-точь такое, как в день их с Бертоном первой вылазки, когда они отправились к неизведанным вершинам в поисках бандитов. Сегодня все страхи Барнабо отступают, едва он подходит к подножию зубцов. Он чувствует, что стал другим, и недоумевает, как он мог тогда струсить и предать товарищей.
Углубившись в ущелье близ Пороховой горы, он видит дощатый сторожевой домик, совсем ветхий и посеревший, а рядом – заброшенный пороховой склад; с рокотом скатываются камни. Раньше у Барнабо задрожали бы колени, но теперь – ничего подобного.