Барнабо умолкает, заметив, что Бертон уснул. Значит, он говорил в пустоту. Словно с покойником. Что тут еще можно прибавить?
Полночь. Барнабо вскакивает с постели и берет ружье. Идет на цыпочках к двери и неслышно открывает ее. Снаружи зябко, небо затянуто тучами.
– Монтани, – тихо окликает он. – Поспал бы немного, а?
Барнабо подходит к пороховому складу и садится на камень. Монтани стоит чуть поодаль и, похоже, не собирается идти в сторожку.
– Что, не будешь спать?
– Не хочется совсем. А ты не зря пришел: две пары глаз зорче, чем одна.
Вот как, Монтани не доверяет ему. И наверняка думает о нем неизвестно что. А на самом деле лишь притворяется, будто ему охота стоять на посту; мнит себя лучше остальных. Барнабо так и подмывает бросить ружье и уйти обратно в сторожку. Ну уж нет, он ни за что не поддастся на уловки Монтани и не ответит, что пойдет вздремнуть. Поступи он так, Монтани поймает его на слове и отдежурит восемь часов кряду. Этот чертов спесивец не доверяет ему, как пить дать.
На камне долго не усидишь: слишком уж холодно. Барнабо принимается шагать взад-вперед. О, настанет день, и враги все-таки придут, как ни крути. Сейчас Палаццо и Пороховая вершина в облаках, погода дождливая. Но однажды все эти горы, все эти суровые скалы и гордые пики увидят тех людей. Они объявятся, когда солнце будет жечь, не жалея своих лучей, и это окажется особенный день.
Впрочем, Барнабо знает: все это выдумки. Жизнь будет идти своим чередом – так, как шла всегда, год покатится за годом, даже глазом не успеешь моргнуть. Между тем Монтани спустился к сторожке – медленно, словно нехотя. «Ага, его тоже сморил сон, – думает Барнабо. – Отчего он не ушел спать раньше? Ясное дело: он не успокоился бы, если б не поиздевался вдоволь над кем-нибудь».
Припустил дождь. Монтани сейчас уснет, а у Барнабо ком застрял в горле. Он устало снимает шляпу. Прислушивается к шуршанию дождя по корке ледника и по цинковой крыше сторожки. Барнабо один. Перевернув ружье дулом вниз, чтобы в ствол не попала вода, он снова принимается шагать. Вот бы спеть что-нибудь. Дождь течет по лицу, тонкими струйками сбегает по щекам в рот: на вкус он горький.
8
В Сан-Никола праздник. Солнце расцвечивает яркие гирлянды, натянутые поперек улиц. Утро с холодком, звонари, не жалея сил, бьют в колокола. На площадь стягиваются торговцы, музыканты со своими аккордеонами, флейтами и гитарами, сквозь толпу ползут щегольские повозки, каких никто здесь еще не видел. В церкви поет хор, служат торжественную мессу, и солнечные лучи прошивают клубы ладана.
В долину спустились и лесничие, кроме тех троих, что дежурят у порохового склада, и Бертона – он остался сторожить дом. Барнабо с радостным сердцем спешил в Сан-Никола этим свежим ранним утром. Что же, он молод, и ему хочется повеселиться в такой погожий день. «Сделаем вот это, сходим туда-то». – У лесничих большие планы, праздник есть праздник. А в итоге (Барнабо знал это наверняка) они завернут в остерию и просидят там до позднего вечера. Однако сам он, Барнабо, отправится в тир, где по праздникам вместо стрельбы устраивают танцы.
И вот в два часа пополудни он – в новых башмаках и в шляпе с пером – шагает к тиру, лавируя по узким боковым улочкам, где так задорно плещется солнце и не встретишь ни души. Но вдруг на углу, затушеванном тенью, Барнабо видит старушку; у ее ног ничком лежит собака, жалкая на вид дворняга, которая, похоже, умирает: она выпростала лапы, и по ее телу пробегают судороги. Барнабо останавливается.
– Ну же, Моро, вставай, будь молодцом, – мягко говорит псу старушка. – Давай, еще пару шагов, и мы дома.
Пес перестает вздрагивать, медленно поднимается и бредет по улице, пошатываясь, словно пьяный. Шаг, еще шаг; старушка идет следом. Тень заканчивается, собака входит в солнечный свет, а потом сворачивает в тесный переулок. Старушка тоже исчезает из виду. Барнабо обводит взглядом пустынную улицу. И продолжает свой путь. Скоро до Барнабо доносятся приглушенные звуки далекой музыки.
На площадке тира, обнесенной оградой, толпится народ. На помосте молодые музыканты с гитарами и аккордеонами, а у одного в руках мандолина. Лица все незнакомые. «Наверняка чуть погодя встречу кого-нибудь из приятелей, – думает Барнабо и садится на скамью. – До чего же хочется потанцевать, вот бы попалась свободная девушка». Но все-таки он понимает, что лесничим здесь не место. Вокруг горожане при деньгах, важные. И ясно, что никому нет до него дела.
Старый добрый вальс теперь не узнать. Раньше он звучал иначе. Много лет назад в далеком отсюда городе вальс играли скрипки. А потом он добрался до гор, но слишком устал, преодолев такой нелегкий путь: неудивительно, что он спотыкается, прихрамывает и совсем не весел.