Между тем Землер, отвернувшись от нас, остановился и ждал, пока эскадрон построится позади него. Он опять сидел на своем темно-гнедом: привычная небрежная посадка, поднятый воротник, руки в карманах, и буря сдувает хвост лошади на круп и к задним ногам… Я не мог не выразить человеку, который такую, явно безумную, атаку провел с удивительным успехом, своего восхищения.
Теперь он медленно повернулся к нам, развернув лошадь. Но уже первый взгляд на него удивил меня еще больше. Он казался совершенно другим, чем всегда, совершенно спокойным и собранным, и его лицо, посмуглевшее от воздуха и снега, не разрумянилось, а своеобразно потемнело, словно на него набежала тень, и не выражало ни малейшего чувства — ни какой-либо радости от счастливой атаки, ни триумфа, ни хотя бы даже удовлетворения, так что он, вопреки нашему мнению, чувствовал себя как всегда правым; глаза его смотрели на нас совершенно неподвижно и без какого-либо выражения. Эскадрон тоже приходил в порядок в непривычном спокойствии, если не считать храпа и топтания лошадей, без привычных подергиваний за уздечки и штатных проклятий вахмистров; лица рядовых тоже были совершенно однообразны и неподвижны от непонятной теневой смуглости. Вообще все вдруг стало совершенно другим, буря сразу ослабела, и несмотря на шум, учиненный крестьянами и доносящийся, казалось, откуда-то издалека, установилась смягченная снегом тишина, — и вдруг крики крестьян прекратились. Слышался лишь свист отдельных ударов ветра по крышам и время от времени скрежещущий звук, как если бы лошади грызли свои удила.
Землер, после того как несколько секунд на нас смотрел, дал Гамильтону приказ нести со взводом дозор вокруг деревни. При этом его голос звучал ясно и дрожа, как звон колокола. После этого Землер приказал Мальтицу с половиной его взвода остаться на месте и обыскать дома. Другую половину взвода вернули на поле боя, чтобы посмотреть, какие у нас потери… Наконец Землер повернулся к пленным. Он удивил меня спокойным, даже достойным поведением, когда он шагом проехал вдоль стен домов, где они стояли. Выяснилось, что это остатки двух рот Эриванского пехотного полка. Среди них было три офицера. Землер остановился перед ними и, пока гнедой легким, бесконечно грациозным движением копыта копал снег, спросил по-французски офицеров, где находится остальной противник. Но они заявили, что не хотят отвечать. "Да это и не нужно", — сказал Землер через мгновение. Он все равно убедится в этом сам. И снова его голос зазвучал, как колокол.
Мы оставались в Вашархели около часа. Это время пролетело для меня, как в странном сне.
Я сидел на лошади, застывшей посреди деревенской улицы, и ко мне лично не обратились ни с одним прямым приказом. В то время, пока полувзвод с пленными, ранеными и с подготовленным сообщением о происшедшем бое отправлялись назад, в тыл, никому до меня не было никакого дела, и у меня даже появилось чувство, что обо мне позабыли. Впечатления от всего, что вокруг меня происходило, шли не непрерывной цепью, а, как мне кажется, с интервалами: когда я снова осознавал окружающее, события успевали уже продвинуться вперед. Это странное состояние моих нервов я считал следствием пережитой опасности. Я вообще-то не очень был уверен, что пережил этот бой. Но когда постепенно начинал вспоминать подробности, то воспоминания о них были даже сильнее, чем в действительности, и я опять слышал совершенно четко встречные залпы, видел бросающихся перед нами врассыпную русских, а самого себя видел скачущим по деревенской улице, и лишь с этого момента у меня действительно появлялось чувство, что на самом деле нахожусь на деревенской улице.
Я оглянулся и увидел, что эскадрон, усиленный еще тремя взводами, готов продолжать свой марш. Взвод с ранеными и пленными уже отправили.
За все это время Землер не сказал мне ни слова, но непосредственно перед тем, как мы начали движение, он подскакал ко мне и сказал: