Я никогда ещё не был так рад учебному заведению.
— Скоро мы будем на месте! — весело проорал я девушке. — Как он? Осталось совсем чуть-чуть!
— Плохо, Коль! Он, кажется, не дышит…
— Тогда приготовься, — прорычал я. — Сейчас будет громко.
Дорога упиралась в небольшие ворота в одном из глухих уголков академии.
— Дорогу! — проорал я так, что птицы с деревьев вспорхнули.
Когда до ворот оставалось метров пять, я швырнул в них молот, напитав его остатками своей маны. Взрывом ворота разнесло в щепки, и через их облако мы пронеслись на полном скаку. Я закрыл рукой голову Оксаны, которая наклонилась, защищая волчонка.
— А кто чинить будет? — орал вслед заспанный сторож.
— Я заплачу! — крикнул.
Мы ворвались в парк и поскакали напрямик к зданию академии. Туда, где было крыло лазарета. Конь со всего махну перепрыгивал небольшие пруды или взбегал по мостикам. Кусты не замечал вовсе, а редкие деревья оббегал. На нашем пути встречались парочки воркующих студентов, а некоторые и вовсе от воркования перешли к делу. Над одной такой мы в буквальном смысле пролетели. Девушка от испуга резко дёрнулась, а парень схватился за причиндалы и завыл.
Больно, наверное.
Через считанные мгновенья я распахнул дверь лазарета, вбегая внутрь с волчонком на руках. За мной мчалась Оксана, взмокшие волосы налипли ей на лоб. Фельдшер Пётр Васильевич сидел за столом, но подскочил и чуть не проглотил трубку от испуга.
— Черти тебя дери, Дубов, — завопил врач. — Нельзя же пожилых людей так пугать! Стучаться надо!
— Некогда, — отрезал я, кладя перед ним бездыханное тельце.
Фельдшер всё понял по моим глазам, кивнул и забрал щенка. Вместе мы вошли в небольшой кабинет с яркими лампами, кафельными стенами и железным столом посередине. Ещё была пара тележек с металлическими подносами и инструментами. Пётр Васильевич положил щенка на стол и стал его щупать и осматривать.
— Обширные повреждения внутренних органов… — бормотал он, а я стоял, будто ногами к полу примёрз. — Внутреннее кровотечение… Три, нет, четыре перелома… Дубов, чудо, что этот волчонок ещё жив!
— Жив? — обрадовался я.
— Волчонок? — вскинулась Оксана. — Ты не говорил, что это волчонок!
— Не сейчас, — рыкнул я.
— Да, ты прав, — кивнула девушка и подошла к доктору.
— Пётр Васильевич, я вас озолочу, если спасёте.
— Золотом тут не обойтись, Николай, — бормотал Пётр Васильевич, быстро моя руки. — Кое-что можно сделать, но не знаю, сработает ли… Понадобится ваша помощь. И ваша, Оксана.
— Конечно, — хором ответили с медсестрой.
Я просто стоял рядом, пока фельдшер (или всё-так врач?) колдовал над шерстью, слипшейся от крови. Девушка ему помогала и подавала инструменты. Они говорили что-то на своём тарабарском языке, который для меня такой же понятный, как и врачебный почерк. То есть вообще непонятный.
К волчонку подключили какие-то аппараты, на морду надели маску, зажужжало и запикало оборудование. То и дело под руками доктора вспыхивало сияние вливаемой в щенка энергии. Но он по-прежнему оставался неподвижен. Я смотрел на всё это и чувствовал, как кровь отливает от лица. В коленях появилась слабость.
Движения фельдшера стали более резкими и отрывистыми, а между незнакомыми словами всё чаще слышалась ругань.
— Проклятье! — вскричал вдруг он, а у меня сердце в пятки ушло. — Не получается! Я вливаю в него энергию, но она будто в песок впитывается!
— Пётр Васильевич, позвольте я помогу? — попросилась медсестра. — Просто нужно влить больше маны!
— Нет, — отрезал доктор. — Вы и так вымотаны, Оксана, к тому же одной маной дело не обойдётся, нужно кое-что посильнее, а вас это может убить. Дубов?
— Да, доктор? — Я подошёл и встал, нависая над ним.
— Я возьму вашу ману всю, без остатка, и… прикоснусь к сфере души. Это экспериментальная и весьма болезненная процедура исцеления.
Я протянул доктору руку:
— Берите всё, что нужно.
Пётр Васильевич улыбнулся под слегка седыми усами и кивнул, взял меня за руку, другую положил на волчонка. А потом… случилась боль. Нет, не так. БОЛЬ. АДСКАЯ! Меня словно наизнанку вывернули и бросили в угли запекаться. Всё тело горело, каждый нерв, каждая клеточка вспыхнули в агонии. Я ничего не видел и не соображал, а меня будто высасывали через трубочку.
Всё кончилось так же быстро, как и началось. Правда, для меня это длилось две-три вечности. Сказал бы точнее, но не уверен в подсчётах.
Очнулся я, стоя на коленях посреди операционной. Рядом стоял стол, на котором лежал замотанный бинтами щенок. От его вида моё сердце радостно забилось. Он дышал! Слева на табуретке сидел Пётр Васильевич, обессиленно прислонившись к стенке. Лицо его было серым, из носа по усам текла кровь, но он не обращал на неё внимания. Оксана хлопотала возле него, меняя компресс на лбу. Фельдшер скосил на меня глаза.