Ну и куда он сейчас поползет? К своей бабушке, приготовившей ему нежирный минестроне? Они пообедают вместе, непременно разделят бутылку белого вина и взявшись за руки, поползут на концерт Стинга или Сэра Элтона Джона.
А что, если его бабушка – та самая, которая гоняет на харлее без шлема? Призрачный гонщик с внучкой.
Или она уже воспоминание… Не всего лишь – целое.
– Просто восторг! – едва сдерживаясь от аплодисментов, восторгалась мама. Она короче и точнее меня.
Трость вперед, отдавшись во власть инерции. Граци подвинувшим стулья. Ариведерчи бару и вновь плыть по улицам города.
Безмерно восторженный и несоизмеримо подавленный, я занялся единственно-естественным – принялся рвать салфетки. Одна, вторая, третья. Еще одна. Закончим с романтизацией старости. После него это бессмысленно. Моя воображаемая старость sucks.
– Не может быть, он что?
Оторвавшись от салфеток, я увидел, что старик вскарабкивается на… на велосипед.
– Да он же еле ходит, куда ему?
Хорошо хоть не на мотоцикл.
– Ну и правильно. Ехать та проще, чем идти. – Она точнее.
Старик перебросил ногу через раму. Ну, как перебросил? Не знаю, можно ли это называть броском. Ему было, мягко говоря, непросто. Как-будто мешок с цементом. И подпрыгнув (Да, да, именно подпрыгнув), он оказался верхом на металлическом сеттере.
В сто лет заберусь на велосипед!
Оттолкнувшись ногой в шикарной обуви и полосатом носке в такт рубашке, он покатил по Лукке, Тоскана. Ползущие позади автомобили не смели сигналить. Дернутые кукловодом горожане расступились в стороны и прижались к стенам домов, как некогда он прижимался к стойке бара.
И челюсть вновь была скомпрометирована.
«Бар для собак. Так я и прогавкал этому котяре. Ахахаха! Впереееед сеттер! Вперед к Мари!»
Пораженные сверх окончательного мы сидели в баре еще минут десять, ничего не заказывая. Или сто, я уже даже не знаю.
– Хорошо бы узнать, сколько ему лет. – подзадорила бабушка.
Я пошел узнавать. Официантка стояла за стойкой спиной и нарезала хлеб толстыми ломтями.
– Извините, у вас тут сидел старик. В сером костюме и белой шляпе. У него еще темные очки и перстни на пальцах. Эн олд мэн. Вэри олд. (Вэри олд факер) Я хотел бы узнать, сколько ему лет, и кто он такой. Может, вы знаете?
Она не сразу поняла мой питерский английский и смотрела с таким выражением, будто если она не поймет сию минуту и не ответит, ей не оставят чаевые.
Я повторил, сымитировав «походку» старика, и на помощь ей повернулся бармен, куда лучше говоривший по-английски.
– Он не постоянный посетитель, так что точно мы сказать не можем. Но вроде ему лет девяносто, девяносто пять. Ах да, еще он барон. – как-бы между делом добавил бармен. – Барон.
А вот здесь я не понял.
– Барон?
– Да, барон…
И снова не понял. Какой барон?
Похоже, мне чаевых не видать.
В бар зашел мужчина и заказал пиво, так что больше бармен не мог повторять.
Я вышел из бара со знанием, что встретил в Италии настоящего барона и с незнанием какого именно.
Я вышел из бара с допущением бармена, что ему девяносто, девяносто пять лет и с собственным недопущением, что ему не сто.