Алешка берет меня за руку и, пропустив машины, переводит на другую сторону. Это конец нашего путешествия. Напротив казарм построен новый гарнизонный дом. В нем четыре или пять этажей. Я не могу посчитать. На первом этаже недавно открыт магазин. Его все так и называют – новый. Дом мне нравится. Он не такой серый, как те, что возле школы. Он из красного кирпича, какой-то фигуристый, с лепными столбиками балконных ограждений.
Со стороны моста есть вход в булочную. В огромном полукруглом окне оформлена витрина. На подставках, покрытых белой тканью, красиво разложены разные виды хлеба, булок, сдобы. Все такое необычное. Я многого ни разу не видела. Алешка развеял мои сомнения, сказав, что это не настоящие хлеб, батоны, кренделя и плюшки. Это муляжи, сделанные из какого-то гипса. Но как они правдоподобно выглядят!
В булочной Алешка становится в очередь за хлебом, а я разглядываю то, что выставлено в полукруглой стеклянной витрине. Конечно, такого разнообразия, как в окне, здесь нет. Но сайки-тройняшки, сайки московские, с разрезом вдоль булки, кирпичики серого, белого, горчичного хлеба, батоны.
За прилавком женщина с недовольным видом клацает встроенным в прилавок ножом. Привычными движениями режет буханки: кому -- половинку, кому -- четвертинку. Алешка знает мое пристрастие к горчичному заварному. Потому, кроме обычно покупаемых кирпичиков белого и серого хлеба, он берет и четвертинку горчичного. От этого хлебного кусочка, мягкого и, кажется, даже теплого, идет одуряющий аромат, от которого рот наполняется голодной слюной. Мы разламываем кусок пополам и съедаем, пока бродим по залу основного магазина между многочисленных колонн.
В магазине много отделов. Но нас притягивает тот, где продаются газировка и соки. На прилавке на штативах укреплены огромные стеклянные конусы с металлическими крышками, заполненные искрящимися, переливающимися на свету яблочным, сливовым, томатным, вишневым соками.
На прилавке вделана в столешницу круглая мойка для стаканов. Продавец ставит на подставку стакан, поворачивает рукоятку. Из отверстий брызжет вода, омывая стакан изнутри и снаружи. Поэтому на прилавке всегда влажно. Периодически продавец протирает его тряпкой, отжимая ее от излишков воды куда-то под прилавок.
Рядом с конусами с соком на другом штативе укреплены колбы с сиропами. Обычно их бывает два-три. Всего за три копейки продавец наливает в стакан выбранный сироп (я люблю темно-красный), потом разбавляет его сильно газированной водой из штативного краника. Над стаканом поднимается белая шапка пены. Она пузырится, брызгает в нос влагой от лопающихся пузырей. В носу щиплет. Это так необычно и приятно.
Потом мы заходим во двор соседнего дома. Он тоже гарнизонный. В одной части его первого этажа находится поликлиника, в другой – магазин военторга. Внутри магазина как-то сумрачно и тихо. Может быть, потому, что окна заставлены товаром, и в помещении постоянно горят лампы. И хочется говорить только шепотом.
В этом магазине есть один отдел, который меня постоянно притягивает. Там на полках стоят детские игрушки, а в витрине, вделанной в прилавок, разложены куски мыла, расчески для волос, щетки, какие-то баночки с кремом, катушки с нитками, иголки, пуговицы, крючки…
Меня завораживает голый пупс с девчачьей прической, сделанный полностью из целлулоида. Он смотрит на меня голубыми глазами. В его зрачках маленькие белые точки. Он, как живой, словно бы следит за каждым моим движением. Как же мне хочется получить эту куклу!
-- Ничего, потерпи еще три года. Пойду работать, вот тогда и куплю тебе эту куклу, -- обещает мне Алешка. И я ему верю. Но сейчас этот пупс -- недосягаемая для меня мечта. Он стоит целое состояние. Я отлично знаю, что за потраченные на кусок хлеба и два стакана газировки деньги тетя Ляля опять будет ругать Алешку. Она всегда унижает его перед новой родней. Будет опять кричать, что он дармоед, что он объедает свою мать, что пора ему работать и приносить в дом деньги. Она много чего еще кричит… Но Алешка молчит и терпит. Он ждет того возраста, с которого принимают на работу.
Потом мы идем вдоль вросших в землю длинных саманных домиков. Они как раз напротив офицерской столовой. В одном находится парикмахерская. В ней работает мастер. Так говорит моя тетя Лиля. Она записывается к нему в очередь на стрижку и шестимесячную перманентную завивку. Тетя приходит из парикмахерской с красиво уложенными волосами. Совсем как у понравившегося мне пупса. И еще два дня у нее волосы вьются волнами. Но после первого же мытья головы волосы превращаются в мелкозакрученные кудряшки, как у пасущихся в садах овец. С такими прическами ходит половина женщин наших улиц.
Из открытых настежь дверей несет крепким ароматом одеколона. Так пахнет от мужчин после их посещения парикмахерской. Алешка мне объяснил, что там они бреют щеки и шею, а потом их обливают этим одеколоном. Мне совершенно не понятно, зачем. Мои папа и дедушка бреются сами. Они сначала долго водят бритвой по широкому ремню, потом начинают мылить щеки кисточкой, а потом скребут их бритвой. Но они никогда не обливаются этим одеколоном, от которого сразу начинает щипать глаза и хочется долго и громко чихать.
Рядом с парикмахерской в соседнем помещении расположено фотоателье. Окна в нем всегда закрыты ставнями. Внутри, в помещении полумрак. Мама и папа не так давно водили нас с братом в это ателье. В нем бодренький седенький старичок долго рассаживал нас всех и так, и этак, потом возился с каким-то ящиком на ножках. Наконец он попросил нас смотреть в черный кружок в ящике и пообещал, что сейчас вылетит птичка. Мой брат с такой надеждой смотрел в этот блестящий черный кружок. Но птичка так и не вылетела…
Алешка предложил дойти до магазина Гомянина. По дороге мы забрели в керосинную лавку. Но она в этот день не работала.
В «гомяшке» Алешка встретился со своими одноклассниками. Они о чем-то поговорили. Потом он пообещал, что как только проводит девчонку, то есть меня, домой, сразу вернется.
Еще несколько волшебных минут, пока возвращаемся по улице Большой на свой край. Мы идем по тротуару и загадываем, какой формы будет щеколда на следующей калитке, какое убранство на вате в проеме между двойными рамами в окне дома. Я все время проигрываю, а Алешка оказывается прав.
Это последнее лето моего детства перед школой…
Я просыпаюсь с чувством радости и утраты. Радости оттого, что опять побывала в своем детстве. Что эти воспоминания пока еще живут во мне. Что город моего детства еще существует в моей памяти. И утраты от осознания, что больше никогда не будет тех спокойных, заросших травой улиц, саманных, любовно выбеленных хозяйками домов и первых кирпичных, с резными каменными карнизами и подзорами по нижнему краю, над фундаментом.
Все они исчезли в дыму взрывов и пожаров. Того Грозного, который я знала и любила, больше нет. И только ночью, в сонном угаре приходят ко мне видения прошлого.