— Ты так любишь эту женщину?
— Твоя мать — хороший, порядочный человек, — не сразу ответил Дмитрий Алексеевич. — Ее беда только в том, что она живет рассудком. Когда-то я тоже был таким, — усмехнулся он. — Прагматичным, рациональным, рассудочным всезнайкой, который знал ответ на любой вопрос. Кроме одного: кто есть я сам. А когда стали возникать подобные вопросы, самоуверенность сменилась сомнениями, а от сомнений до открытий — один шаг. И того, кто готов его сделать, не удержать. Потому что на него работает время.
Кристина слушала, не перебивая, стараясь уловить суть, которую пытался донести до нее отец. Она чувствовала, что кончик смысловой нити где-то рядом, стоит только прислушаться внимательнее, найти и потянуть. Тогда сразу все станет ясным. Но фразы сматывались в словесный клубок и упрямо прятали заветный конец, только сбивая с толку.
— Ты не любил маму?
— Я не любил жизнь, — просто ответил отец. Потом взял с соседнего стула туго набитый пакет. — Это — мой новогодний подарок, малыш. Откроешь дома. Понравится — позвонишь, — и продиктовал свой новый номер телефона.
— Спасибо, папа.
Дмитрий Алексеевич жестом подозвал «птичку», вынул из кармана пиджака бумажник, открыл. И вдруг начал странно заваливаться куда-то вбок. Лицо приняло синюшный оттенок, глаза закатились.
— Папа! — в ужасе прошептала Кристина.
— Пить меньше надо! — проворчала подплывшая официантка. — Приличные люди дома опохмеляются, — и закричала.
Врач «Скорой» сказал, что отец умер от разрыва сердца…
— Бесстыдница, где ты пропадала? — кинулась с порога мать. — Я уже не знала, что думать и куда звонить. Совесть у тебя есть? А это что? — Мария Павловна кивнула на синий полиэтилен, нелепо перехваченный скотчем.
Она молча прошла в кухню. Достала из ящика стола нож и, тупо глядя на острое лезвие, разрезала липкую прозрачную ленту. Перевернула вверх дном дешевый пакет и, ухватив за углы, с силой встряхнула. На пол вывалилось пушистое рыжее чудо с круглым воротником, красивой пуговицей и блестящей атласной подкладкой. Кристина зарылась лицом в меховую роскошь и завыла во весь голос. Как старая деревенская баба…
Глава 5
Дмитрия Алексеевича Окалина хоронили всем миром. Кто бы мог подумать, что рядовой хирург известен не меньше академика! Просторная двухкомнатная квартира не могла принять всех желающих проститься с покойным, и многие толпились у подъезда, на морозе, потопывая и дуя на озябшие пальцы. «Как узнали? — тупо удивлялась дочка незнакомым лицам, мелькавшим перед глазами. — Вот уж точно: беде гонец не нужен».
— Примите мои соболезнования, уважаемая Мария Павловна, — пророкотал за спиной знакомый голос. — Искренне сочувствую вашему горю.
Кристина оглянулась. Перед матерью почтительно склонил гривастую голову Ордынцев, рядом стояла Ольга в черной шапочке с помпоном на макушке, из-за ее плеча выглядывал невысокий Фима. «Господи, а эти-то каким Макаром здесь? Ведь никому не говорила». С детства крепко засели в памяти отцовские слова, что свое горе выставляют напоказ только глупцы да слабаки. «Никогда не упивайся собственной бедой, малыш, — частенько твердил ей отец, — не жалей себя и не сдавайся. От жалости к собственной персоне всего шаг к невезению в жизни. Собери силенки в кулак, молчи и улыбайся — любая беда отскочит, как мячик от стенки. Смотри!», — он вытаскивал из внутреннего кармана пиджака шарик, который вечно таскал с собой, и, хитро улыбаясь, принимался стучать им о стену.
Легко быть мужественной, когда разбита коленка, пара в дневнике или обидит подружка. Она не унывала, даже пролетев универ. А что бы отец сказал сейчас?