При виде преображенной хозяйки гость одобрительно хмыкнул, но промолчал, продолжая усердно работать челюстями. Она сунула Мишке под нос ножницы, бинт, стрептоцид, сурово приказала.
— Лечись и вали отсюда!
— А кстати, ты-то как здесь оказалась? — вконец обнаглел Михаил. — Вроде бабкой в деревне не хвасталась никогда, все каникулы торчала в Москве.
— Здесь вопросы задаю я! — разозлилась москвичка и стукнула кулаком по столу. Но не сильно, чтоб не разозлить, а только поставить наглеца на место.
— Окалина, ты, случайно, не мент? — развеселился Шалопаев.
— Нет, — отрезала, как бритвой, — давай лечись и выметайся!
— А беленькой не нальешь?
— Нет.
— А чайку? — хитро прищурился настырный.
Кристина вздохнула и зачерпнула кружкой воду из ведра.
— Ладно, чаем тебя напою. Будешь себя хорошо вести, может, и медом угощу. А ты приводи свою ногу в порядок и уходи. Я сама в этом доме на птичьих правах, гостей принимать не могу. Поэтому ни к чему тебе здесь светиться, деревня маленькая, каждый на виду. А сплетен мне и в Москве хватает.
— Ага, не много, что двое, а много, что на одного. Не узнаю тебя, Окалина! С каких пор ты стала дрефить чужих языков? Тем более что в этой дыре их только два, и оба на ладан дышат. Да и то один из них сейчас в отлучке. Колись, куда бабку дела? В саду зарыла?
— Дурак! Забинтовал свою ногу?
— Ага.
Она подошла ближе и присела на корточки.
— Господи, Шалопаев, у тебя руки из задницы, что ли, торчат? Кто же так бинтует? Горе луковое, клади свою болезную на табуретку и учись, пока есть у кого поучиться, — ловко перебинтовала лодыжку, завязала бантик. Потом придвинула чашку, блюдце с медом и приказала. — А теперь пей чай и рассказывай.
— Тут ведь бабка Нюрка живет? — Шалопаев деловито наполнил до краев белую, с золотым ободком чашку, лизнул душистый мед.
— Пожилая женщина, Анна Сергеевна, моя родственница, — строго поправила московская родня.
— Ну да, я и говорю: шедевральная чувиха, селянка.
— Не юродствуй!
— Не буду. Тем более что мед очень вкусный. Добавку дашь?
— Перебьешься.
— Вот ты меня, Окалина, не жалеешь, не любишь, а я, между прочим, хороший человек, только судьбою обижен. И личная жизнь, стало быть, не складывается. Может, сложим ее вместе?
— Будешь продолжать в том же духе, начну вычитать.
— Да ну, — радостно изумился «обиженный», — а как? Выгонишь, убьешь или разлюбишь?
Бывшая соседка по парте снова потянулась к кочерге, но вдруг вспомнила, как Мишка мог часами вешать на уши лапшу, только бы уйти от прямого ответа: терпеть не мог, когда его припирали к стенке. Давить на Шалопаева в открытую было бесполезно, об этом знали все. И тогда она решила зайти с другого боку.
— А я ведь, правда, была в тебя влюблена, знаешь? В восьмом классе.
Шалопай невесело улыбнулся, потом вздохнул и туманно ответил.
— Если небо упадет, будем жаворонков ловить, — помолчал, подлил себе чайку и огорошил. — Из зоны я, Криська, вчера откинулся. Пять лет, от звонка до звонка. А вместе со мной краснушник один свой срок мотал. Неплохой мужик, между прочим, ему твоя Анна Сергевна какой-то родней приходится. Седьмая вода на киселе, а письма слала регулярно, иногда даже деревянные приходили. С салом, луком и вязаными носками. Видно, правду говорят, что простой народ душевнее. Мой предок строчки за пять лет не черкнул. Мать писала, а отец, как отрезал, — Кристина слушала молча, боялась спугнуть внезапную откровенность. — Слушай, у тебя дымить можно?
— Валяй.
— Сел я по глупости. Статью называть не буду, тебе по барабану. Хотя и тайны в этом нет никакой, — чиркнул спичкой, затянулся с шиком дешевой папиросой и доложился, — фарцевали на пару с приятелем. Сначала крохами, с опаской, потом осмелели, во вкус вошли. Оправданный риск, Окалина, похлеще оргазма. Шмотки заграничные появились, жрачка приличная, матери на хозяйство подкидывать стал. Предкам, чтоб не вязались, плел красивую сказку о повышенной стипендии.
— А загремел как?
— На фраера одного напоролся. Прикинулся, гад, иностранцем, а оказался легавым. В общем, прокололся я. Под венец один пошел, не ложанулся. Из Плехановки, естественно, вылетел с треском. Дружки, которым бабки в долг давал, открестились тут же.
— Как же так? Не смог русского от иностранца отличить?
— Хитер, сука, — недовольно признался Мишка, — но я его, падлу, урою, отрыгнется ему мой срок!