— Ты не Балуева боишься, — фыркнуло тридцатое лето, — а крикунов своих. Как же они без тебя на Божий свет полезут?
— А мне в десять тридцать должны позвонить, — заявил вдруг Стас, — может выгореть крупный заказ. Я тебя, Олька, конечно, люблю, но хлеб тобою не намажешь.
— Ну вот, — приуныла новорожденная, — а как хорошо сидели. Неужели и ты, Володька, меня покинешь? Не отпустим его, Манечка?
— Не отпустим, — отозвалась эхом счастливая дюймовочка.
— А я и не собираюсь никуда, — добродушно пробасил бородач, — у меня времени вагон и маленькая тележка. Я лучше буду пить за здоровье Хлопушки.
— Обожаю! — чмокнула гостя в макушку довольная хозяйка. — Ладно уж, трудоголики мои непутевые, пойдемте, я до метро вас провожу.
— Зачем? — изумилась Кристина.
— Тортик растрясти. Он хоть и морковный, но к моим бокам стремится. А у нас нынче мода на стройных.
— Хорошего человека, Оленька, должно быть много, — улыбнулся доктор.
— И Рубенс любил рисовать пышнотелых, — поддакнул художник.
— А тот, на кого я глаз положила, любит худосочных. Пошли!
У метро все трое расцеловались с юбиляршей и спустились вниз. До «Площади Ногина» ехали вместе, потом пути разошлись. И хорошо, потому что Кристине было о чем подумать: начиналась новая неделя, а Талалаев так и не высказал свое мнение после эфира, поздоровался да прошествовал мимо. И не понять: то ли главред недоволен, то ли, наоборот, растерял все слова от восторга. А что делать дальше редактору Окалиной? Возвращаться к отсмотрам чужих эфиров или иметь свои?
В квартире надрывался телефон. Кристина не любила поздние звонки: они часто ломали утро или портили сон. Поэтому никогда не тыкалась лихорадочно ключом в замочную скважину, услышав за дверью трезвон, и не мчалась обутой к трубке. Спокойно переступала порог, надевала тапочки и только тогда говорила «алло». Кому надо — дозвонятся. Этому, видно, было очень нужно: бесконечные гудки брали измором. Из упрямства она еще руки вымыла, потом сдалась.
— Алло.
— Привет, сестренка, это я!
— Мишка, ты вытащил меня из постели, я уже спала.
— Не вешай лапшу на моих скакунов. Я названиваю весь вечер, через каждые полчаса — никого. А где ты, кстати, была?
— Шалопаев, ты наглеешь!
— Не ершись, мне очень нужно с тобой поговорить.
— Завтра.
— Сегодня.
— У тебя совесть есть?
— А что это?
— Послушай, мне вставать в семь утра.
— Если б ты меня позвала, я бросил бы все. Вообще, не ел бы, не пил и не спал, чтобы только выслушать любимую сестренку.
«Сестренка» обреченно вздохнула.
— Подъезжай, черт с тобой.
— А я уже здесь, внизу, звоню из телефона-автомата у подъезда.
Тогда поднимайся и не трать время на пустую болтовню.
Через пару минут на пороге возник Шалопаев с огромным пакетом, который прижимал к себе подбородком и обеими руками.
— А это что?
— Закусон.
— Мишка, ты хочешь, чтобы я в дверь не влезала? Перестань, наконец, откармливать меня, как свинью!
— Ты — рыбка моя золотая, а я на сегодня — твой старичок. Никаких свиней тут и рядом не стояло.
— Чай будешь, старик?
— Пару глотков хлебну, — Михаил был явно не в своей тарелке. Вздыхал, ерзал на стуле, как на раскаленной сковородке, внимательно изучал потолок и чаинки в чашке.
— Ну?
— Что?
— Сейчас вышвырну, если будешь тянуть, — строго пообещала хозяйка.
— Крись, я хочу пригласить тебя на торжественный прием, там будет сплошной крупняк.
— Опять?
— Лапуся…
— Ненавижу это слово, никогда меня так не называй!
— Не буду, — покладисто кивнул Мишка. — Я понимаю, в какое дерьмо тебя тогда втянул, но кто же знал, что дело так повернется? Этот козел нарушил все законы, я сам оборзел и…
— Заткнись, а?
Он, молча, достал из внутреннего кармана пиджака конверт и положил на стол.
— Что это?
— Посмотри.
Кристина вытащила из плоского длинного конверта глянцевый белый буклет с золотыми тиснеными буквами приглашения, в котором госпожу Кристину Дмитриевну Окалину почтительно просили явиться в Центр международной торговли на торжественный прием по случаю создания Фонда содействия перестройке. Ее надеялся лицезреть сам президент очередной новоиспеченной кормушки, какой-то Осинский Е.Е.
— Впечатляет, но с какой стати мне туда переться? Я этого Осинского не видела, не знаю и, если честно, знать не хочу.