— Подглядывать нехорошо, — весело заметил бодрый голос, — а незаконченную картину и вовсе смотреть нельзя.
— Извини, не знала, — и чихнула три раза подряд. Потом развернулась за носовым платком. «Гадская аллергия, — ругалась бедняжка, чихая, — неужели еще и на краску?»
Вернувшись, застала Стаса в кресле, с чашкой кофе в левой руке и сигаретой в правой. Довольная физиономия лучилась радостью, сна ни в одном глазу, холст накрыт большим куском льняной ткани. Этот жлоб ничего толком не дал разглядеть, вроде и не она позировала почти всю ночь.
— Курить натощак вредно, — буркнула модель.
— А мы сейчас позавтракаем. Выспалась, соня?
— Я, в отличие от некоторых, нормальный человек, а сон, как известно, необходим людям для восстановления жизненных сил, — и бочком придвинулась к мольберту: так и подмывало приподнять тряпку.
— Не наглей, — разгадал художник нехитрый маневр, — я сказал: нельзя.
— А окошко можно приоткрыть?
— Нет проблем, — он сделал последнюю затяжку, тщательно погасил окурок, поставил чашку на столик и направился к широкому, во всю стену окну. Потом вдруг изменил направление и шагнул в сторону. Обнял за плечи, шепнул в ухо. — Хочешь посмотреть?
— Ага.
— Ладно, сделаю для тебя исключение, — и осторожно снял серую ткань.
Этот человек, конечно, заслуживал право на успех и даже на славу. А также на дружбу, поклонение, уважение, кто даст больше — не прогадает…
— Разве я такая? — выдохнула она.
— А разве другая? — улыбнулся Стас. И снова укрыл ее глаза льном. Потом уставился на оригинал, просто предложил.
— Пойдем?
— Куда?
— Когда двое находят друг друга, им всегда есть, куда пойти и чем заняться. Верно? — глупый вопрос проскользнул губами за ухом.
Отхлюпал насморком апрель, отцвел тюльпанами май, отдарили ягодами июнь с июлем, перевалило за середину августа. В столицу потянулись грузовики с арбузами, бабульки с астрами и грибники с полными корзинами, заботливо прикрытыми листьями. Вернулась из отпуска загоревшая Ольга, давно перестал названивать Веня, Мишка взахлеб крутил какие-то дела, она обзавелась, наконец, машиной. Словом, жизнь шла своим ходом. Нет, неправда — мчалась на всех парах. А раздували топку двое: Стас и, конечно же, работа. Картина Корецкого стала притчей во языцех, о ней гудела вся столица. Кто-то распустил слух об отношениях художника с моделью, все тут же узнали зеленые глаза. На Кристину снова пялились в останкинских коридорах и перемывали с упоением косточки, оставленные когда-то в покое. Но их пересуды не волновали, и каждый раз, здороваясь в эфире, Окалина общалась не с завистливыми сплетниками, а с теми, кого больше волновали ее слова, которым по-прежнему доверяли. Утром восемнадцатого августа позвонил ушастый.
— Здорово, сестренка! Ты как работаешь эти дни?
— А что?
— Лучше бы тебе отгулы взять да смыться из Москвы.
— Сбрендил?
— Хорошо бы, — вздохнул Мишка. — Чую нутром: что-то должно случиться. Горелым пахнет, а у меня нос — сама знаешь, — шалопаевской интуиции, действительно, мог позавидовать любой экстрасенс. — Махнула бы со своим Корецким за город, в какой-нибудь пансионат. Позагорали бы, порезвились, как кролики.