Храны распахнули двустворчатые двери и я, наконец, смог лицезреть элва на рабочем месте. Подняв взор от бумаг, он почему-то ошеломленно посмотрел на меня и вскрикнул:
— Родеро?!
В его голосе мне послышалось удивление и вопрос, смешанный с радостью, облегчением и какой-то глубокой печалью. Длилось это не долго. Взор погас. Лицо стало равнодушно спокойным, и он пробурчал:
— Ну что смотришь? Я тебе говорил, что после изменения внешности тебе дадут новое имя? Вот и привыкай. Отныне ты — Родеро.
За все годы обучения старый хитрец так и не сказал мне, кто такой этот Родеро и что их связывало. Были у меня определенные догадки, но ничего конкретного. Его имени я также не знал — не положено курсантам знать имя коменданта, а также преподавателей и инструкторов. Обращаться следовало: «Господин комендант» или «Господин наставник по… (название дисциплины)». Впрочем, кроме коменданта, как выяснилось, в учебном центре никого из живых(!) преподавателей не было уже более пятисот лет. Что-то преподавал сам элв, что-то мы изучали по книгам и кристаллам знаний, что-то с помощью артефактов. Практические занятия по боевым искусствам вели иллюзорные тренеры в специальных залах и храны. Иногда и господин комендант приходил поразмяться, поучить новичков уму-разуму.
Лекции нам читали и вели практические занятия иллюзии самых разных разумных существ, видимо граждан этой таинственной Империи. Были там по большей части люди, но хватало и элвов, и гномов, и… орков-гоблинов-троллей. Не очень я поначалу разбирался в этом, а потом настолько привык, что уже и не замечал. Даже драконы были, хоть и совсем немного, поскольку с их народом Империя воевала. Все расы мало отличались от людей внешне, да и, как выяснилось, внутренне тоже. Те же драконы оказались двуногими, прямоходящими. Отличались прочной чешуей, заменявшей им броню латников, глазами с вертикальными щелями зрачков, костяным гребнем по хребту и рудиментарными крылышками, каковые они приспособились использовать в бою, как дополнительные конечности. Даже межрасовые браки не были чем-то необычным, но, так сказать, плод любви всегда получался кем-то из расы одного из родителей и никогда смешением рас обоих. Поговаривали, что раса ребенка зависит от того, который из родителей любит другого больше. Дескать, чем больше любви в одном, тем вероятнее ребенок будет расы именно этого родителя. Естественно, что поэты и драматурги не могли пройти мимо столь благодатного материала и наваяли кучу душещипательных историй, исправно служащих слезоточивым средством для целых поколений молоденьких аристократок и пожилых домохозяек.
Меня, конечно, с детства воспитывали в уважении к труду наставника, но, как всякий нормальный человек, я не упускал случая побездельничать и потешить свою лень. В клане это выбивалось довольно просто — палкой по зад… месту, где живет задний ум, или внеочередными тренировками. Здесь же, казалось, полное раздолье — иллюзия, читая лекцию или проводя практическое занятие, не может контролировать активность учеников. Бубнит себе и бубнит, в то время как курсанты спят, или играют в игры, или иным способом развлекаются. Все оказалось совершенно не так. Каждое занятие начиналось с контрольного опроса по пройденному материалу или с показа действий отработанных на предыдущем занятии. Как там все это проверялось — не знаю. Нас не готовили на учителей-наставников. Однако артефакты никогда не ошибались. Если ответы на вопросы, действия при варке зелья, демонстрация приемов рукопашного боя, исполнение поклона Императору и так далее и тому подобное признавались (кем, тоже не знаю) не удовлетворительными, занятие повторялось снова. После двух повторов, если по-прежнему от курсанта толку не было, его оставляли без еды и, хоть и мизерного, но свободного времени. Однако загнуться от голода или перенапряжения ему не грозило — через пять суток с момента наступления наказания либо курсант показывает удовлетворительный результат, либо живо отправляется пополнять ряды бесов. А такое, думаю, и самого распоследнего лентяя сделало бы профессиональным трудоголиком.