Несмотря на упаднические настроения, никто из Авантюристов опускать лапки и сдаваться на милость и прокорм паучку даже не собирался. Наоборот, сопровождая свои действия матами — вовсю готовились к обороне, в надежде продать свои жизни как можно дороже. Да и чем черт не шутит — вдруг получиться прибить гада?!
Зверье же, под началом Шустрика, как и сам братец — и подавно не унывали. Да, напряглись знатно, почуяв и осознав степень нависшей угрозы. Да — понимали, что им всем скорее всего пришла хана. Особенно после того, как уловили настрой своего Вожака. Но для них это все значило еще меньше, чем у людей. В природе ведь как оно — никогда не знаешь, когда из охотника ты сам вдруг превратишься в жертву. Такова жизнь.
Паук же, ставший причиной переполоха отряда, уже давно знал, что добыча его уже обнаружила и готовиться защищаться. Еще бы он не знал?! Сам же позволил той мелкой и скользкой летающей змейке, отдаленно похожей на извечных противников его вида, подобраться к своему логову. И даже не стал ее убивать, дождавшись, пока она поймет, с кем имеет дело и вернется к своему Вожаку.
В конце-концов «Кагарро» сам был виноват в том, что оказавшиеся на его территории жертвы зашли столь глубоко и смогли так близко подойти к облюбованному им ущелью. Тут хоть и было не столь жарко, как в прочих местах, но все равно ему не нравилось. И он тратил немало времени, чтобы с помощью своей паутины обустроить все так, чтобы логово постоянно продувалось холодным воздухом и доставшая его жара хоть немного отступила.
Потому и пропустил добычу так глубоко в свои владения. Отвлекся на «обустройство жилплощади». Да и опыта у паука было маловато. Не знал он, как на этой странной территории организовать все так, чтобы не подпускать никого слишком близко к своей лежке. Про то, чтобы вообще не напрягаться и чтобы добыча сама шла к нему в пасть, «подрываясь» на его «Ядовитых паутинках» — и речи пока не шло.
Так что пауку пришлось сперва в спешке перекрывать своей добыче все возможные пути отхода. Ну а потом — чуть-чуть демаскировать и раскрыть себя. Просто, чтобы добыча остановилась и не перлась дальше. Так-то «Кагарро» уже видел и знал, что соперников и врагов среди его нынешней добычи практически нет. Всего трое или четверо смогут ему хоть что-то попытаться противопоставить.
Но рисковать все равно не стоило. Не будь в логове кладки яиц — пожалуйста, милости просим! Сами пришли ко мне на обед! Ляпота!
Но кладка. Будущий выводок. Так рисковать паук не мог. Потому «остановил» добычу. Пусть теперь их убить будет чуть сложнее и пусть она теперь будет огрызаться, но это не страшно. Убьет. И сожрет.
И начнет он с самого сильного среди добычи. Раньше паук подобных не встречал. Чем-то он был похож на «белые» и «шерстяные» мешки с мясом, обитающие на его родине и частенько становившиеся его добычей, но был гораздо мельче, с иным окрасом — рыжим, и… в разы сильнее. А значит — опаснее.
А значит — он и станет первым…
Глава 18
«Темно». Пока это единственное слова, которым можно описать нижние уровни комплекса. «Темно» не в плане света, а в плане того, что окружает меня вокруг. «Темно» в потоках вокруг. «Темно» в ощущениях. «Темно» в эмоциях, мыслях и даже в душе. Словно все краски мира в какой-то момент вдруг выцвели, оставив лишь безрадостный и безнадежный серый цвет. «Темно», как в ж… Хотя нет. Настолько «темно», что даже материться по этому поводу не хочется.
Вот уже четыре часа, как я «погрузился» в эту «темень», почему-то по ошибке называемую красивым и звучным словом — «Маседо». Вот уже четыре часа, как я сражаюсь за свою жизнь и даже не могу описать то поле боя, где происходит эта битва. Мысли? Сознание? Сила воли? Какая «армия» защищает мое «Я»? И кто в рядах «тех», кто на нее нападает?
Мысли путаются, желания противоречивы до невозможности. Но при этом сознание остается кристально ясным. Как это возможно? Не знаю. Но как-то так оно и есть.
Что еще интереснее — я отчетливо вижу и прекрасно ощущаю, что «Маседо», в невероятных количествах разлитое здесь, ни на каплю не просочилось сквозь «скафандр». Ни одна его капля не коснулась моего тела и не отравила энергетику. Я столь же «чист» и здоров, как и раньше. Но при этом — словно отравлен. Отравлен «не желанием жить». Не желанием, которой идет откуда-то из глубин меня же самого. Словно все мое естество реагирует на происходящее вокруг. Словно сама душа бьется в припадке, стремясь сделать хоть что-то, дабы избавиться от оков тела и поскорее спрятаться от окружающей меня действительности где-то там — за гранью.