Актриса чиркнула пальцем но стойке, соединяя два озерца, покрытых мелкими пузырьками. Взгляд ее – любопытный, чуть искоса – буравил имперского счетовода.
– Значит, у вас побольше власти, чем, скажем, у любого князя? Вы на это претендуете?
– Их власть просто передана им по наследству. По крови. А мне этого было бы мало.
– Но их кровь столь благородна!
– Неужто?
– Князь Хейнгиль каждый день ездит дозором со своими дружинниками, чтобы избавить беженцев от бандитов. Воистину благородный человек!
– Говорят, князь Радашич тоже выезжает в дозор, дабы избавить беженцев от общества Хейнгиля. Очень благородно – на свой манер!
Актриса рассмеялась – восхищенно и обиженно. Бару выложила на стойку монету и подала знак налить еще.
– Что толку им от благородной крови? – продолжала она. – Мне хватило одного письма, чтобы уничтожить их богатства, хотя я… – она указала на свои скулы и переносицу, – из простых.
Актриса подняла два пальца, решительно протестуя:
– Нет. Богатства у них остались.
– Только не в моих книгах.
– Значит, в ваших книгах записано не все.
Бару опустила палец на стойку со своей стороны хрустального частокола, словно прикалывая что-то невидимое к доске.
– Укажите на мою ошибку. Где они, тайные богатства Радашича?
– Радашич – не шут гороховый. Подумать только – княжеством Уэльским правит человек, ничего не смыслящий в ирригации! Но у него есть сыновья. Князь Хейнгиль навсегда останется цепным псом Каттлсона, но его дочь – гениальна. Читали ее монографии? У князей Лизаксу и Отсфира тоже есть дочери. У княгини Игуаке – сын и дочь, и она вовсе не намерена останавливаться.
Актриса коснулась разделявшего их частокола, поправила одну стопку, другую. Глаза ее – настороженные, внимательные – не отпускали взгляда Бару, явно предлагая что-то или намереваясь о чем-то попросить.
– Есть семья, – продолжала она. – И наследники. Значит, род в безопасности. Никакие чернильные фокусы не отнимут у них этого.
Бару опрокинула очередную стопку дрянного виски и скривилась.
– Только лишние рты, – пробормотала она, выискивая в частоколе свободное место. – Если, конечно, их не заберет Зате Ява. Или служба милосердия не отправит их в Фалькрест.
Забрав у нее опустевшую стопку, актриса пристроила ее к частоколу.
– Ага… – задумчиво проговорила она.
Проверив геометрию хрусталя с остатками виски, Бару залюбовалась игрой отсветов пламени свечей на отточенных гранях.
– Что? – рассеянно спросила она и поправила частокол.
– Вы только что рассказали о себе.
– Вряд ли.
– Когда вы в последний раз обращали внимание на детей?
– Зачем? Они не платят налогов.
– А можете назвать кого-нибудь из княжеских супругов? Как, например, зовут жену Лизаксу?
– Мне не до пустяков.
– А знаете ли историю брака Зате Олаке с Тайн Ко? Почему у Хейнгиль Ри только один живой кузен – и кто он? Можете ли назвать князей, потерявших свое потомство во время Дурацкого Бунта?
В ответ на вызов Бару лишь отмахнулась.
– Уверена, что эти истории крайне трогательны. Но я не драматург. Возникнет надобность – выясню.
– Надобность есть. Вы управляете обездоленным народом, что коренным образом меняет наш образ мыслей.
– Мои мысли обычно заняты работой.
– И детей у вас, полагаю, нет?
– Нет… – Поразительно, как быстро ее общество начало утомлять. – А у вас?
– Я могла бы… Через своих отпрысков я могла бы править Ордвинном!
Бару стало весело.
– Добиться тропа материнской лаской?
Ее смех зацепил уязвимую струнку – гордость, а может, строптивость. Актриса подалась вперед, уперлась руками в колени, и в ее взгляде Бару обнаружила нечто – возможно, только что возникшее и обнажившееся из-под резко облетевшего камуфляжа. Далекий горизонт и ветер, который реял над воображаемым будущим, но не над точным механизмом Кердина Фарьера, нет – над страстью, над желанием, над могучей волей, сосредоточенной в одной точке.
Голос актрисы нес в себе заряд этой воли.
– Я родила бы детей от князей и сыновей княгинь. Я смешала бы свою кровь с их кровью и удерживала бы их верность узами взаимного наслаждения. Взрастив детей и привязав соперников к моей плоти, я бы стерла все границы и соединила наши земли воедино. Я бы устроила ирригацию на общинных землях и сделала бы их обильными и плодородными. Зерном я откормила бы скот и сделала мой народ толстым от молока и мяса. Я отправила бы на охрану дорог и областей широкоплечих юношей и дев, рожденных женщинами, свободными в любви. Против нашей древней силы бледная химия и деликатные законы юных народов – все равно что детская истерика, и потому они уберутся обратно на восток и будут забыты. А с меня начнется истинная династия! Мой род создаст страну, над которой вновь зазвучат урунские песни, где империя ту майя вновь обретет, а со временем и превзойдет былую славу. Вот на что претендую я!