Безмолвное умиротворение храма передалось и Бару. Она не верила в древних мужчин и женщин, которые довели свои добродетели до совершенства и в итоге сами сделались их средоточием и воплощением, но хитросплетение тревог в ее голове вдруг ослабло и распуталось. Мелодичное журчание воды, запах масла, мерцающий за бумажными ширмами свет и слова – правдивые, но отчего-то не опасные…
Однако она пыталась угадать, кто является автором проникновенного послания. Любопытство никогда не покидало Бару.
– «Я надеюсь, что мои дочери будут жить к свободном Ордвинне и тараноки окажется той самой искрой, которая нам необходима. – Иликари мягко улыбнулась, точно была тронута прочитанным. – Я надеюсь на ее руку и трон, но самое главное – для меня это свобода. И я не устану повторять, что я надеюсь и верю в свободу».
Снаружи дунул ветер, и капли воды, сочившиеся сквозь ветхую крышу, забарабанили по вощеной бумаге и промасленным кедровым столбам. Огоньки за стеклами фонарей вздрогнули и замерцали.
– За стенами храма некоторые из нас – враги, – заговорила жрица под шум ветерка. – Зате Ява выслеживает и убивает моих собратьев-иликари. Бару Корморан носит маску фалькрестской тирании. Князья Отсфир и Лизаксу ссорятся с Вультъяг из-за возможных брачных союзов и земель. Князь Унузекоме якшается с пиратами, тревожащими наши воды. Поднимая восстание вместе, мы должны быть тесно связаны друг с другом. Я спаяла крепкими узами всех вас, теперь же я соединю с вами и Бару Корморан. Бару, выйди вперед.
Темные глаза Тайн Ху сверкнули золотом в пламени свечей. Бару сделала над собой усилие, чтобы подняться: покой храма словно сковал ее по рукам и ногам.
– Я здесь, – произнесла она.
Жрица подала ей чернильницу, перо и палимпсест, заполненный крохотными квадратными провинциями староиолинского шрифта.
– Здесь мной записаны секреты, которыми поделились со мной собравшиеся. Эти тайны отдают жизнь каждого в руки остальных. Поведай мне о себе, Бару. Я запишу на палимпсесте, и ты будешь связана со всеми нами прочными узами.
Аромат оливкового масла щекотал ноздри и щипал глаза.
– Что, если я солгу? – спросила Бару.
– Я чувствую любую ложь, – ответила жрица, наклоняясь к уху Бару и переходя на шепот, мягкий, точно глина. – Как Кердин Фарьер узрел в твоих глазах огромный потенциал, как Девена видит раздоры в твоем сердце, так и я увижу обман – даже самый крохотный, Бару Корморан.
От неожиданности Бару отпрянула назад, и у нее мурашки побежали но позвоночнику. Князь Лизаксу усмехнулся и почти беззвучно шепнул что-то Отсфиру.
Жрица держала перо низко, крепко стиснув пальцы, как будто удерживала за горло змею.
– Ты не знаешь староиолинского, но не тревожься. Просто скажи мне на ухо свой секрет, Бару Корморан, и Видд услышит.
И самый страшный, постыдный и глубоко хранимый секрет Бару подступил к ее горлу, как рвотный позыв, как тухлятина, которую не принимает желудок. Остановить бы его, направить внутрь по пищеводу – сделать хоть что-нибудь, но удержать его при себе! Только бы не чувствовать его! Он был как обсидиановый столб, привязанный вдоль спины Бару…
Внезапно она схватила жрицу за затылок, притянула к себе и прошептала в ее темное ухо другой секрет:
– Мне хочется не мужчин, а женщин.
Нет! Зачем она это сделала? Кто тянул ее за язык? Какая же она дура набитая – что за отчаяние исторгло из нее признание в том, что она каждый день скрывала с таким трудом?!
Перо забегало по пергаменту, выводя короткие правильные полукружья.
– Готово? – спросила Зате Ява, нарушив тишину. – Даст ли секрет Бару Корморан власть над ней самой?
– Маскараду этого довольно, чтобы лишить ее жизни, – произнесла жрица. – Путь назад для нее закрыт навсегда.
– Отлично! – воскликнул морской князь Унузекоме, хлопнув себя по коленям. – Тогда начнем!
И восстание быстро переродилось в военный совет.
Зате Ява заговорила первой, подчеркивая свое главенство:
– Я остаюсь в Пактимонте. Продолжаю играть роль правоблюстителя, пока остается хоть какая-то возможность. Если узнаю нечто жизненно важное, передам через брата.
Голос ее звучал непринужденно, почти беззаботно.
Как жутко было видеть рядом с ней Зате Олаке – две пары острых вороньих глаз, буравивших собеседников!
А что они видят и чувствуют, глядя друг на друга?