— Графиня Дарья Салтыкова, — мужчина задумчиво произнёс её имя, словно пробуя его на вкус. — О ней ходят такие легенды… Рассказывают, что она с особым удовольствием мучила своих крепостных, что её жестокость была беспредельной. Каково, должно быть, было жить под её гнётом?
Анна сжала руки, пытаясь не показать страх. Этот человек был потомком рода, который наводил ужас на весь округ. И хотя он говорил с лёгкой иронией, в его словах таилась опасная правда.
— Я не знала её лично, — наконец произнесла Анна, её голос дрожал. — Но люди здесь… Да, они рассказывают о том, что было… О её жестокостях. Многие до сих пор боятся произносить её имя.
Мужчина рассмеялся, его смех был коротким, почти насмешливым.
— Пугаются до сих пор? Вот как! А ведь всё это — лишь отголоски прошлого. Теперь Салтыковых здесь нет, и ничего, кроме воспоминаний, не связывает этих людей с теми временами. Но, полагаю, призраки прошлого всё же живы, не так ли?
Анна отвела взгляд. «Призраки прошлого», — думала она, чувствуя, как с каждым его словом оживают картины её собственной боли. Мужчина продолжил, не замечая её внутренней борьбы.
— Моё имя — Пётр Салтыков. Я последний наследник этого рода. Правда, сам не верю во все эти старые сказки и байки. Признаться, я больше интересуюсь реальными фактами, нежели страшными легендами, коими богаты деревенские старухи. Но всё же… что-то в этом месте не даёт покоя, словно здесь до сих пор витает дух Салтычихи.
Анна резко подняла голову. Его слова эхом отразились в её сознании. Она не могла поверить, что этот человек, потомок рода, столь спокойно говорил о зле, которое они принесли на эти земли.
— Господин Салтыков, — медленно проговорила она, подбирая слова, — если позволите… Люди здесь действительно верят, что зло, содеянное вашей прародительницей, не ушло бесследно. Оно осталось в этих стенах, в земле… Много лет прошло, но раны не затягиваются так просто.
Пётр прищурился, его глаза загорелись любопытством.
— Неужели вы верите в эти рассказы, сударыня? — спросил он, слегка наклонив голову. — Верите, что преступления, совершённые давно, могут продолжать влиять на нас? На эти земли?
Анна колебалась. Что она могла сказать? Рассказать ему, что каждую ночь её мучают кошмары, что её собственная жизнь — свидетельство того, как тяжело носить на себе груз прошлого? Нет, этому человеку не понять её страданий. Он пришёл сюда, чтобы удовлетворить своё любопытство, но в его словах не было ни капли сочувствия.
— Возможно, — тихо ответила она, опустив глаза, — некоторые вещи никогда не проходят бесследно.
Мужчина хмыкнул, затем поднял голову, оглядываясь вокруг, словно оценивая всё, что было перед ним.
— Что ж, — сказал он с легким вздохом, — вы, сударыня, явно человек, верящий в мистику и предания. Но я считаю иначе. Для меня это лишь часть истории моего рода. Жестокой, может быть, но всё же истории. Мы не можем вечно жить прошлым.
Анна молчала. Она не могла и не хотела спорить с ним. Для него всё это — лишь слова, а для неё — жизнь, из которой невозможно было уйти.
Пётр поклонился ей, словно в знак прощания.
— Благодарю за беседу, сударыня. Возможно, я узнаю больше, когда осмотрю поместье. Моя семья ещё владеет частью этих земель, и я намерен вернуть себе то, что по праву принадлежит мне.
Его слова, словно нож, вонзились в сердце Анны. Ей стало ясно: прошлое не просто вернулось в её жизнь — оно вновь стало реальностью.
Глава 3. Вспышка гнева
День клонился к закату. Огненные лучи багрового солнца пронзали низкие облака, раскрашивая небо яркими оттенками, словно сама природа предчувствовала грядущую бурю. Анна стояла у окна своей скромной избы, её руки сжимались в кулаки, а дыхание становилось тяжелее с каждым мгновением. Мысли о сегодняшней встрече с Петром Салтыковым не давали ей покоя. Всё, что она пыталась забыть, всё, что она оставила позади, вновь настигло её, врезавшись в сознание.
Как он посмел явиться сюда — последний из рода, который обрёк её семью на страдания? Как смел так легкомысленно говорить о прошлом, о проклятии, о тех страшных днях, словно это было не более чем старинная сказка? Анна чувствовала, как в груди поднималась волна гнева, такой яростный и жгучий, что он казался ей невыносимым. Она больше не могла сдерживать этот гнев, он был её единственной истинной эмоцией — и он требовал выхода.