Она знала: финальный акт мести не даст ей покоя. Даже если Пётр окажется виновен, его смерть не излечит её от душевных ран. Но выбор был сделан давно, и пути назад уже не существовало.
***
На следующий вечер, в одном из многочисленных салонов Петербурга, куда съезжались лучшие представители знати, Лариса вновь столкнулась с Петром. Тусклый свет свечей играл на его лице, придавая ему суровое и сосредоточенное выражение. Пётр выглядел усталым, его глаза были полны тревоги. Внутреннее беспокойство, порождённое чередой странных событий в его семье, уже не давало ему покоя.
Их встреча не была случайной, как и всё в этой игре. Лариса выжидала момента, чтобы ещё раз посмотреть ему в глаза, изучить каждую черту его лица, уловить каждый намёк, каждое колебание его голоса. Она знала, что он тоже её подозревает, но пока не решается открыто обвинить. Их встреча должна была стать очередным шагом к раскрытию правды.
— Сударь, вновь наша судьба пересекается, — произнесла Лариса, подойдя ближе. — Как поживаете в эти непростые дни?
Пётр, едва заметно вздрогнув, обернулся к ней. На его лице мелькнула тень удивления, но быстро сменилась холодным, почти официальным выражением.
— Сударыня… удивлён, что Вы так внимательно следите за моими делами, — отозвался он, явно пытаясь скрыть своё внутреннее напряжение. — Мои дела ныне обременены заботами, и, боюсь, я не смогу порадовать Вас радужными рассказами.
Лариса слабо улыбнулась, но в этой улыбке было больше холодного расчёта, чем участия.
— Вы не обязаны раскрывать все свои тревоги, сударь, но иногда тяжесть на душе становится легче, если её с кем-то разделить. Особенно с теми, кто искренне желает помочь…
Она говорила с ним мягко, едва касаясь глубины своих намерений. Пётр пристально смотрел на неё, словно пытаясь проникнуть в её мысли. Он был человеком рассудительным и привыкшим к хитростям светской жизни, но в Ларисе ощущалось что-то необычное — что-то, что не укладывалось в его привычные представления о светских дамах.
— Ваша забота трогает, сударыня, но, боюсь, мои беды настолько сложны, что ни одно участие не сможет их развеять, — ответил Пётр, чуть склонив голову. — Однако благодарю Вас за Ваши тёплые слова.
Лариса вглядывалась в его глаза, пытаясь уловить тот самый момент, когда его внутренние стены дрогнут. Она знала, что его семейная история полна тайн, и одна из них связана с её болью, с её мстительным огнём, что горит в груди. Но чтобы исполнить своё предназначение, ей нужно больше — нужно проникнуть в самое сердце его семейной тайны, раскрыть ту сеть, что опутала его род.
***
Позднее той же ночью Лариса сидела в тишине своего кабинета, перебирав бумажные записи, которые ей удалось раздобыть через тайные связи. Среди пожухлых страниц, казалось, дремала история предков Петра. И чем больше она углублялась в документы, тем явственнее в них проступали имена, связанные с ужасами времени Салтычихи.
Её пальцы пробежали по фамилиям, останавливаясь на одном имени — старом друге семьи Салтыковых, который также упоминался в хрониках как один из помощников в жестоких расправах над крепостными. Этот человек, будучи доверенным лицом семьи, оставил многочисленные свидетельства о том, что кровь невинных на руках не только Дарьи Салтыковой, но и всех, кто стоял рядом с ней.
— Так вот кто ты… — прошептала Лариса, глядя на запись, где значилось имя одного из предков Петра. — Ты не только носишь имя рода Салтыковых, ты носишь вину за их преступления…
Её мысли были сосредоточены, и она понимала, что теперь её путь ясен. Но она не могла позволить себе поспешности. Финальный удар должен быть столь же точен и холоден, как и предыдущие. Она знала, что Пётр начнёт подозревать всё больше, но теперь его судьба была в её руках.
Она должна была собрать ещё немного информации, утвердиться в своих догадках. Но скоро всё должно закончиться.
Глава 25. Психологическое давление
Ночь окутала Петербург тяжёлым мраком, и, казалось, даже улицы, обычно живущие своей неспокойной жизнью, затихли, погружённые в глубокий сон. Лариса стояла у окна, глядя на блеклое мерцание одинокой звезды на далёком небосводе. Стёкла, покрытые лёгким налётом осеннего инея, будто дрожали от невидимого страха, что медленно, но верно проникал в её душу.