— Пётр, — тихо начала она, её голос звучал мягко, но беспокойно, — ты снова за старыми документами? Разве не пришло время отдохнуть?
Он поднял глаза, но вместо привычной усталости, которую она ожидала увидеть, в его взгляде горело напряжение.
— Елизавета, — проговорил он сдержанно, — я чувствую, что всё близится к развязке. Я нашёл кое-что. Записи, которые многое объясняют. Мы... мы были слепы.
Елизавета села в кресло рядом с камином, её лицо отражало недоумение и страх.
— Что ты нашёл? — спросила она с тревогой.
Пётр подошёл к столу, аккуратно развернул свитки, передал их ей. На старых страницах едва заметные чернила свидетельствовали о мрачных деяниях прошлого. Это были дневниковые записи самой Салтычихи и её ближайших соратников, упоминавшие о жестокостях, замаскированных под добродетель. Каждый листок дышал грехом и жестокостью.
— Эти документы, — Пётр указал на записи, — не только раскрывают чудовищные поступки нашей прародительницы. Они также показывают, как она, через кровь и страх, заключала тайные сделки с теми, кто обогащал наш род. Ты понимаешь, что это значит?
Елизавета вздрогнула, осознав глубину этих слов.
— Значит... это проклятие не просто слова? Это реальность, и мы продолжаем расплачиваться за её грехи?
Пётр кивнул, его лицо было мрачным.
— И больше того, кто-то в последнее время активизировал эти силы. Как будто всё происходящее вокруг нас связано с неким внешним вмешательством. Кто-то ведёт против нас игру, использует наше прошлое как оружие.
Елизавета опустила голову. Её сердце сжалось от тревожных мыслей. Отец предупреждал её ещё в детстве, что в роду есть тайны, которые лучше не трогать. Но теперь они в центре событий, и неизвестная сила всё ближе подбирается к ним.
— Кто может стоять за этим? — прошептала она, её голос дрожал.
Пётр сжал кулаки, его взгляд стал острым, как лезвие.
— Есть одна женщина... Лариса. Она появилась в нашем кругу совсем недавно, но я чувствую её связь с тем, что происходит. Она слишком скрытна, слишком искусна в своих действиях. Каждый её шаг выверен, каждый жест говорит о глубоком замысле. Я должен выяснить, кто она на самом деле.
Елизавета вздрогнула от этого имени. Лариса казалась ей загадочной, но она и подумать не могла, что та может быть причастна к чему-то столь зловещему.
— И что ты собираешься делать? — спросила она, боясь услышать ответ.
— Я начну с того, что разберусь в её прошлом, — ответил Пётр, его голос был твёрдым, но не лишённым сомнений. — Она не случайно появилась в нашей жизни. Она ищет что-то... или кого-то. И я выясню, что это.
Елизавета кивнула, её лицо было бледным. Пламя в камине продолжало гореть, словно отражение того огня, который теперь разгорался в сердце Петра. Тревога становилась его неизменной спутницей, и он знал, что назад пути уже нет.
***
Лариса же в это время была не менее напряжена. Её планы начали срабатывать, как тщательно устроенный механизм, но с каждым шагом она чувствовала, что на неё смотрит что-то большее, чем простая совесть. Тени прошлого, которые она стремилась контролировать, начали оборачиваться против неё. Сны, в которых жуткие сцены страданий и проклятий преследовали её каждую ночь, становились всё более отчётливыми и реальными. И всё чаще в этих кошмарах перед её глазами возникало лицо — лицо Салтычихи, чьи глаза, чёрные, как ночь, впивались в её душу.
Её руки начали дрожать, когда она вспоминала последние сны. Тень Салтычихи как будто выходила из глубин её сознания, чтобы овладеть реальностью.
Лариса знала, что момент столкновения приближается. Она понимала, что Пётр Салтыков что-то заподозрил и уже начал свою игру. Вопрос оставался лишь в одном: кто первым нанесёт удар?
Глава 29. Предел выбора
Серое утро осени тихо опустилось на Петербург, принося с собой мрачную прохладу и густой туман, который окутывал улицы, будто погружая город в таинственную тишину. Лариса, стоя у окна своего просторного, но холодного дома, смотрела вдаль. Её лицо было безмятежным, почти бесстрастным, однако внутри неё бушевал шторм. В этот момент она чувствовала, что приближается к самому решающему шагу в своей долгой игре — и каждый её мускул был натянут, как тетива лука, готовая к выстрелу.